Все записи автора moderator_2635

Регистрация на «Ночь театров» 2019 завершена!

Дорогие друзья!

Мы бесконечно рады, что всего за пару часов к нам на квартирник «Джаз на раз» записалось так много желающих!

И нам очень жаль, что мы не можем принять всех.

Тех, кто успел записаться, ждём 23 марта в 22:00

Регистрация на «Ночь театров»

Мы открываем регистрацию на наш квартирник «Джаз на раз», который состоится 23 марта в 22:00 в рамках ежегодной акции «Ночь театров» 2019.

Запись 
будет осуществляться ежедневно с 12:00 до 20:00 по телефону:
8-985-991-64-61
или по электронной почте: contact.mtuz@mail.ru
(Дождитесь, пожалуйста,  ответного письма с подтверждением регистрации).

Обращаем ваше внимание, количество мест ограничено, вход возможен только по предварительной записи.

До встречи!

 

 

 

Джаз на раз

23 марта в 22:00 Театр МТЮЗ откроет свои двери для друзей-зрителей в рамках ежегодной акции «Ночь театров» 2019.

В формате квартирника, домашнего концерта, в жанре музыкально-литературного монтажа читаются и поются стихи любимых поэтов.

Регистрация на наши посиделки уже завершена.

Ждём всех успевших записаться в театре!

Лариса Каневская «БРАК ПОНЕВОЛЕ»

В московском ТЮЗе появился новый спектакль и новые лица.

Благодаря тому, что Кама Гинкас преподает режиссуру драмы в Театральной школе Константина Райкина и выпускает в этом году актерско-режиссерский курс, и тому, что художественный руководитель МТЮЗа Генриетта Яновская открыла двери «молодому незнакомому племени», в репертуаре театра появился необычный спектакль. Этот спектакль, точнее, представление, родилось из студенческого этюда, и с января 2019 года его можно увидеть в придворном флигеле театра. Режиссер Александр Плотников с однокурсниками артистами Андреем Максимовым и Дмитрием Агафоновым, а также молодым артистом театра Ильей Смирновым, азартно играют трагикомический фарс, который сами же и «слепили» из одноактной пьесы Мольера «Брак поневоле».

Небольшой зал и крошечная сцена позволяют детально рассматривать колоритный грим, забавные костюмы и нехитрую сценографию — черная ширма-кафедра, синее тряпичное море, бумажный снег и безграничное пространство, в том смысле, что никакой четвертой стены нет. Энергичное сплетение студенческих эскизов , гэгов, комических сценок и клоунских реприз — с одной стороны, и — трепетных чувств, глубокого серьезного смысла, с другой, надежно скрепляется профессиональным мастерством, которое особенно приятно наблюдать у начинающих артистов. Множество персонажей пьесы играют Илья Смирнов и Дмитрий Агафонов, в спектакле задействована вешалка с нарядным платьем, олицетворяющая Доримену, последнюю любовь главного героя в исполнении Андрея Максимова.

Влюбленная в свое дело театральная команда с горящими глазами так заразительно ловко играет, что зрители выходят после спектакля с легким сердцем и чувством умиротворения: театр жив и будет жить.

Не надо ждать от спектакля стройности мольеровского сюжета. Постановка Плотникова – совершенно авторское размышление на тему вселенского одиночества (главному герою Сганарелю – 637 лет), безответных и обманутых чувств, умышленного зла и наивной доброты.

Сганарель (Андрей Максимов) – тот самый верный слуга Дон Жуана, вечно пребывающий в ужасе от проделок авантюрного хозяина. После трагической смерти Дон Жуана (пожатие «каменной десницы») Сганарель долгие годы скитается одиноким и бесхозным. Мы застаем его растерянно  влюбленным, ищущим поддержки и утешения в старости. У Андрея Максимова получился невероятно трогательный бело-рыжий клоун, молодой старичок. Его герою искренне сочувствуешь и также искренне смеешься над забавными ситуациями, которых не избежать. Таким уж его написал старина Мольер. Андрей Максимов – артист, органично и тонко существующий в самом трудном театральном жанре – трагикомедии.  Заставить зрителей улыбаться сквозь слезы – искусство, которым в совершенстве владеет Вячеслав Полунин, недаром в финале бумажные снежинки, напоминающие его «Снежное шоу» ласково укрывают отчаявшегося Сганареля.

Замена спектакля

Уважаемые зрители!
Мы вынуждены сообщить вам, что, в связи с очередной болезнью очередного артиста, сегодня вместо спектакля «Квадратура круга» пройдёт спектакль «С любимыми не расставайтесь». Эпидемии, ангины, гриппы, поломанные ноги. Нам очень жаль! И мы приносим вам свои извинения за доставленные неудобства!

Пьяный Амур

Эта история произошла в далеких 70-х, в стране, которой уже нет, во дворе деревянного дома, который давно снесли, с людьми, которые могли бы быть нашими родителями. Трогательные и нелепые обстоятельства их жизни; коммунальное бытие, и горе, и счастье, и одиночество у всех на виду становятся тканью спектакля.

«Двор наш полон безумцев», — говорит один из героев пьесы. «Пьяный Амур» — это комедия про любовь. Комедия в том смысле, в котором Чехов считал «Чайку» и «Вишневый сад» комедиями. Все смешно, глупо, печально, только тут все немного по-советски кондово. Но парадоксально, но внезапно и остро.

Это история про любовь, про это извечное «а что, если бы…», про несовпадения и непопадания, про то, что Амур, видимо, частенько бывает пьян, когда роняет свои стрелы на землю. Про то, как маются любящие и любимые, как задаются в который раз вопросом: «А что есть любовь?». Эта история про нас вчерашних, точно про нас сегодняшних, наверняка и про нас завтрашних.

Спектакль лауреат театральной премии «Хрустальная Турандот» в номинациях: «Лучший спектакль» и «Лучшая сценография».

Спектакль лауреат театральной премии «Золотая Маска» (2017 г.) в номинации «Лучшая работа художника по свету»

Зоя Бороздинова «Атом театра»

«Экран и сцена»
28 февраля 2019

Одноактная комедия Мольера “Брак поневоле” кажется идеальным материалом для студенческого спектакля: небольшая по объему, она наполнена движением, остроумными диалогами-перепалками, пространными абсурдными монологами и яркими несуразными персонажами. От первой постановки режиссера Александра Плотникова в Московском ТЮЗе ожидаешь именно этого – фарса, протиснувшегося между комедией дель арте и высокой комедией.

В крошечную белую коробку сцены, с извинениями пробираясь мимо первого ряда плотно рассаженных зрителей, входят двое рабочих. Уносят часть декорации. Аккуратно закрывают дверь. Свет гаснет. Еще не успев начаться, спектакль заканчивается, сюжет остается в прошлом, дальнейшее превращается или в постскриптум к мольеровскому тексту, или в очередную его репетицию. Что, по сути, одно и то же – круг замыкается.

Три молодых актера оказываются внутри этого странного пространства, где совсем простые вещи вдруг начинают казаться значимыми, скромный этюд про червяка вызывает живой интерес, а банальная ситуация наталкивает на серьезные размышления. Так работает театр: попадая сюда из обыденной жизни, извне, все увеличивается в размерах, становится иным – не-обычным. Эту волшебную особенность режиссер прекрасно чувствует: форма, придуманная Александром Плотниковым, – разложенный, разъятый, расщепленный на самые мелкие составляющие театр. От исполнителей требуется ювелирная работа: разобрать и собрать заново. Вот актер прямолинейно сообщает, что никакой он не Жеронимо, а Илья Смирнов, и перечис-ляет свои роли. В другой же сцене – в шапочке лыжника и просторной рубашке – сыплет софизмами из мольеровского текста, изображая философа. Вдруг в его речах проскальзывают русские имена, а в руках появляется банка соленых огурцов. Теперь это фарс. Разрушение традиции не сопровождается злым смехом, здесь видна страсть к игре – со всем, до чего дотянется фантазия. Привычные категории теряют свое содержание. Пространство может увеличиваться за счет зрительного зала или обрезаться невидимой четвертой стеной. Актеры могут играть одного и того же персонажа по очереди или одновременно. Возлюбленная, о которой говорят с придыханием, является в виде вешалки с платьем и шляпой. Линейная хронология рассыпается на бесконечный ряд мгновений, разностильных эпизодов. Порой невозможно разобраться, кто есть кто, когда, где и с кем происходит действие, все зыбко, шатко и почему-то очень смешно. Молодой режиссер будто прощупывает возможности, ищет пути, определяет сложности.

Но бесконечно расщеплять нельзя, что-то должно остаться в итоге, в сухом остатке – и таким атомом театра оказывается Сганарель. Тот самый необходимый герой второго плана, верный друг вечного Дон Жуана, маска слуги, имя нарицательное. Мольер заставляет своего персонажа, уже достигшего солидных лет (в пьесе ему 52, в спектакле 637), жениться на молоденькой кокетке. Для героя брак происходит поневоле, сюжет его длинной сценической жизни делает новый оборот. Точнее, пытается сделать – и этому насилию Сганарель упорно сопротивляется. Он сражается за собственные чувства, за внезапную влюб-ленность, за нежность к юной девушке, за себя самого. Андрей Максимов играет театрального персонажа, осознающего себя театральным персонажем, гордящегося этим и страдающего тоже – от этого. Неважно, чем достигается его удивительное для дебютанта мастерство, что там под толстым слоем грима, за красным носом на веревочке, в выбеленных волосах – русская психологическая школа? эксцентрика Константина Райкина? уроки Славы Полунина?

Никто не может дать Сганарелю внятный совет: стоит ли жениться? Его постоянно сбивают с толку, заводя в странные псевдофилософские дебри, путая, обводя вокруг пальца (и в буквальном смысле тоже). А он вопрошает и вопрошает. Тут уже не Мольер, тут Беккет с его героями, не способными даже построить диалог. Недаром, разорвав помолвку и впав в депрессию, Сганарель накинет на шею веревку и привяжет ее к деревцу. В ожидании Годо.

Весь театр, то есть театр вообще – брак поневоле, где смысл продиктован союзом автора и режиссера, а персонажи вынуждены подчиняться. В этом отношении режиссерский театр ничем не лучше литературного. Но если даже этот брак не по сердцу и против него постоянно вспыхивает бунт, то любовь в его основе – все равно самая настоящая, всерьез.

НОЧЬ ТЕАТРОВ

23 марта в 22:00 Театр МТЮЗ откроет свои двери для друзей-зрителей в рамках ежегодной акции «Ночь театров» 2019.

В формате квартирника, домашнего концерта, в жанре музыкально-литературного монтажа читаются и поются стихи любимых поэтов.

Регистрация на наши посиделки откроется 16 марта в 12:00.

Ждём вас в театре!

Ольга Фукс «ПОЛЕТЫ ВО СНЕ И НАЯВУ»

ПТЖ
Апрель 2018 г.

Прекрасная литература советского безвременья и абсурдного реализма, без которой невозможно представить себе Каму Гинкаса и Генриетту Яновскую, занимает бoльшую часть афиши Московского ТЮЗа, которая — нет, «пестрит» не подходит, — скорее, «акварелит» сумрачными и тревожными названиями: «Плешивый Амур», «Четвероногая ворона», «С любимыми не расставайтесь», «День рождения Смирновой», а теперь еще и «Улетающий Монахов». Попов, Хармс, Володин, Петрушевская, Битов… Как оказалось, эти тексты важны и их гораздо более молодым коллегам — вот только в этом сезоне Александре Толстошевой и Сергею Аронину.

Последний уже обращался к прозе Битова: на Сцене под крышей театра им. Моссовета идет его спектакль «Эстеты», где битовский «Человек в пейзаже» скрещен с «Искусством» Ясмины Реза, где и в Париже, и в российском захолустье люди отчаянно ищут искусство в себе и себя в искусстве. И в «Эстетах», и в «Монахове» режиссер Сергей Аронин, выпускник мастерской Е. Каменьковича и Д. Крымова, доверил актеру Сергею Аронину главную роль. Другую роль, которая почти претендует на место второй главной, можно было бы условно назвать ролью автора (хотя у героя Ильи Смирнова несколько имен). Денди в белых одеждах, почти альтер эго Монахова, только сумевший переплавить жизненную руду в изящно отлитое слово и почти успокоившийся в этом, он однажды явится в мир спектакля пьяным восемнадцатилетним поэтом, безнадежно влюбленным не в ту, и Монахов вздрогнет, узнав в нем себя.

Свой «роман-пунктир» Битов писал не один десяток лет, публикуя главы как отдельные произведения, точно роман прикинулся человеком и попробовал прожить человеческую жизнь, взрослея и старея по неведомым ему законам человеческого времени. Сергей Аронин соединил прерывающийся пунктир в единую линию, в графический полетный рисунок. («Что я здесь делаю?» — отчаянно приставал к Петру Фоменко Константин Райкин на репетициях «Великолепного рогоносца». «Стареешь», — сформулировал мэтр сверхзадачу одного из лучших своих спектаклей.) Монахов взрослеет, привыкает терять, учится приспосабливаться, по капле выдавливая из себя любовь, надежды, дерзость, поэзию, пока пресловутый раб (ну ладно, не раб, а постепенно устающий от жизни человек) все удобнее обустраивается в освобождающемся пространстве его души. Монахов стареет.

Вначале его зовут Мальчик, затем Алексей. Мохнатое определение «Монахов» вползает в его жизнь незаметно. Мальчик носит красную шапку и брюки с подтяжками. До очков еще далеко. Мальчик мается у заветной двери, где живет Она, Ася — на несколько лет старше его, красивая, загадочная, неуловимая, ветреная, принадлежащая ему и всем соперникам на свете. Алексей крепко держит Асю в объятиях — и все время теряет ее. Монахов носит очки и солидный пиджак — он больше не находит Асю в самой Асе спустя несколько лет, он почти забыл ее, но ее черты вдруг неожиданно проступают в других женщинах, как бы их ни звали — Наташа, Света, первая безымянная жена, вторая жена… Асю в разные времена и остальных женщин Монахова играют поочередно несколько актрис — Арина Борисова, Марина Гусинская, Алена Стебунова, Ольга Гапоненко, — точно перехватывая друг у друга эстафету любви и обид, надежд и разочарований и образуя вокруг Монахова то ли ауру бесконечной любви, то ли замкнутый круг мнимой близости, который не разорвать, из которого не вырваться. Неизменна только мать, с душевным эксцентризмом сыгранная Оксаной Лагутиной: все понимающая, ревнивая, веселая, навязчивая, заботливая — единственный внятный ориентир в белесом мареве жизни, навеянном белыми петербургскими ночами и темными зимними днями, так и не отдавшими людям ни пяди солнца.

Спектакль светел, как все спектакли, идущие в стерильно-белом флигеле МТЮЗа (пространстве сродни лаборатории, почти операционной), и беден, как быт советского Ленинграда, где единственное приличное платье надо было выкупать из ломбарда, отстояв в длиннющей очереди, а юношеское отсутствие денег оборачивалось метафизической катастрофой и несло в себе привкус обреченности. Лестница-стремянка образует ширму, на ней плакаты «Дверь», «Сад», «Лес»… Натянутая веревочка превращается то в телефонный провод (ах, эта зыбкая и ненадежная проводная связь), то в сушилку для высыхающих детских колготок, ибо дети продолжают рождаться, никак не добавляя родителям смысла. Плакаты срывают один за другим, но ничего не меняется по сути.

При кажущейся простоте спектакль создает эффект матрешки — психологический рисунок стареющего улетающего Монахова точно помещен в рамочку эксцентрических шуток (лучшее лекарство от пафоса), которые особо ценят в этом театре. Закадровый голос ведет нас по действию: «дверь скрипнула и вошла бабка» (входит здоровенный актер Сергей Погосян, играющий множество мелких ролей). «Бабка», — настаивает голос (Сергей Погосян, вздохнув, покорно покрывает голову платком). «И, оглянувшись на Мальчика, прошла как-то бочком… бочком, говорю» («бабка» Погосян, примерившись, выделывает немыслимые антраша, перекрутив все тело, точно игрушку на шарнирах).

Одной из ролей Сергея Погосяна становится одноклассник Монахова, почти что шекспировский могильщик — веселый философ, подружившийся со смертью. Надо же кому-то сообщить Монахову, что Ася умерла…

Надо же как-то ему жить дальше, когда оказалось, что вместе с давно почти забытой Асей из его жизни улетело, испарилось что-то самое важное.

Брак поневоле
Мольер во флигеле
ПРЕМЬЕРА

Из театральной пыли, из дуновения ветра, из пустоты – рождается наш персонаж. Его предок – Арлекин из итальянской комедии масок. Здесь его зовут Сганарель, он пришёл из пьес Мольера. Это тот самый Сганарель, что сопутствовал Дон Жуану. Тот самый, кто услужливо распутывает сюжетные интриги, сводит возлюбленных, сам всегда оставаясь в тени.

Но каждому, даже самому второстепенному персонажу, хочется иметь свой сюжет. Сганарель решил жениться! Теперь у него своя собственная проблема: как это сделать и стоит ли?

Впервые Сганарель играет историю про самого себя. Он влюблен. Он по-детски истово верит в чудо, и оно, в ответ, подвластно мановению его руки. Волшебство рождается из его веры. Истинной театральной веры, где картонные небеса полны смысла и красоты, а театральный бог заставляет нас смеяться и плакать каждый раз, как первый.

Андрей Максимов «По поводу обещанного чуда»

05.02.2017
Российская газета

Ни разу не рецензия на спектакль Камы Гинкаса «Все кончено» по пьесе Э. Олби в Московском ТЮЗе.

Писать рецензии на спектакли Гинкаса — абсолютно зряшное занятие: они никому не нужны.

Во-первых, они не нужны самому Каме Мироновичу, потому что мастер такого уровня доверяет себе и близким людям. Во-вторых, они не нужны зрителям, потому что спектакли Гинкаса надо смотреть не в связи с тем, что они понравились (не понравились) пишущим людям, а в связи с тем, что любой спектакль Гинкаса к просмотру обязателен потому, что это спектакль Гинкаса.

В какой-то мере рецензии нужны артистам, потому что им важно, когда их хвалят. В спектакле «Все кончено» — семь персонажей и ни одной плохо сыгранной роли, что само по себе удивительно и редко. О. Демидова, О. Лагутина, В. Баринов, И. Ясулович, А. Кудряшов, С. Сливина, В. Верберг играют виртуозно. На самом деле это и есть подлинный театр, когда на сцене актеры разных поколений создают живых и понятных людей, между ними выстраиваются отношения, которые затягивают зрителя, и в какой-то момент ты начинаешь понимать, что думаешь уже не об этих актерах, и даже не об их персонажах, а о самом себе.

Рецензии на спектакли Гинкаса нелепо писать еще и потому, что работа этого режиссера — тайна. Все равно не разгадать. Нет, можно, конечно, умничать, писать всякие разные красивости. Только это ничего не объясняет.

А ведь и вправду… На мой вкус, пьеса Олби — великая, но скучная. Три часа, которые длится спектакль Гинкаса, пролетают незаметно. Постановка идет в фойе театра. Стол. Шкафы с книгами. Где-то за дверью умирает человек, глава семейства. Его жена, любовница, дети, друг, врач и сиделка ждут его смерти. Разговаривают. Все. Оторваться невозможно. В финале отчетливо слышны всхлипывания. Ловлю себя на трудно переносимом желании вскочить, обнять их всех и сказать что-то глупое вроде: «Да ладно. Не переживайте вы так. Вы хорошие. Вас любят или полюбят обязательно. Так бывает: кажется, что никто тебя не любит, никому ты не нужен, но обязательно находится тот, кто протягивает руку. По себе знаю».

Что ж это такое? Как Гинкас это делает?

Тайна сия велика есть. Ни тебе сценических эффектов, ни танцев, ни грохочущей музыки, ни раздеваний, ни мелькающего света. Люди в зале. И люди на сцене. Люди на сцене относятся к людям в зале с уважением, верят в то, что открытие другого человека, раскрытие чужой боли может быть интересно. Люди в зале в финале встают и аплодируют стоя. Можно написать по этому поводу тысячу красивых слов и ассоциаций. Но они ничего не объяснят.

Помните детское стихотворение: «Ах да, мой друг, по поводу обещанного масла»? Гинкас приучил нас от своих спектаклей ожидать чуда. Так вот, не о чуде, а по поводу обещанного чуда.

Сегодня театру трудно. К нему все пристают, требуют реформ, требуют, с одной стороны, искусства, с другой — заполняемости зала и большого количества премьер. Театр обязан удивлять, иначе зритель ходить не будет. А как переманить нас от блокбастеров или концертов популярных исполнителей?

Начинает царствовать мюзикл. Чтоб не грузить. Чтоб весело, ярко и без напряжения. Зритель отработал свой день, пришел в театр — отдохнул. Не люблю. Но понимаю.

Еще может быть скандал. Обнаженные тела (желательно побольше). Классика в современной обработке — так, чтобы обработки было больше, чем классики. Не люблю. И не понимаю.

На простой, казалось бы, вопрос: что такое театр? — вы не получите сегодня однозначного ответа. Ни от зрителей, ни от создателей. К счастью, есть такие театры, как Московский ТЮЗ, которые понимают театр, как серьезный (не скучный!), глубокий (то есть уважительный) разговор. Если театр перестанет быть тем зеркалом, в которое зритель видит собственные проблемы, если он устанет даже пытаться помочь нам очистить душу, он попросту умрет. Я ничего не имею против развлечений. Но я хочу, чтобы меня, как думающего и страдающего человека, тоже где-нибудь имели в виду. И тогда я иду на спектакль Гинкаса.

Страшно произнести, но если я начал ходить в театр до школы, то получается, я хожу в него полвека. Полвека! И все это время все размышляют о том, что такое современный театр. Почему-то о том, что такое, скажем, современное отношение к Богу, не спорят, а про театр — постоянно. Полвека. И полвека назад. И полвека вперед.

Забавно. На мой же взгляд, во все времена современный театр — это когда действие на сцене затрагивает не только взгляд, но и душу зрителя. Все. Остальное — детали.

Гинкас со своими актерами залезает в нашу душу настолько глубоко, что становится даже как-то не по себе. Но лечение нередко бывает болезненным. Зато полезное.

Мы живем в такое интересное театральное время, когда глубокий, не развлекающий зрителя спектакль кажется существующим вне мейнстрима. А это не так совсем. Постановка, в которой существуют живые люди, выносящие на зрителя свою боль — это, собственно говоря, и есть театр по сути. Мы идем в театр — да, за развлечением. Это важно. Но это еще и школа познания человеческой души. Потому что больше такой школы нет нигде.

… А знаете, что я вам скажу? Идите в театр, идите на спектакль Камы Гинкаса и умрите в нем. Если сможете, конечно. Если готовы открыть свою душу чужой боли. Если готовы проветрить свою душу. Если готовы к сопереживанию.

Эта «смерть» возродит вас. Потому что театр — это очищение. Во все времена.

Анжелика Лукина «Быть или не быть? «Брак поневоле. Мольер во флигеле» на сцене МТЮЗа»

4 февраля 2019
rewizor.ru

В комедии абсурда «Брак поневоле. Мольер во флигеле» в постановке молодого режиссёра Александра Плотникова главный герой ищет смысл личной жизни: быть или не быть, жениться или нет?

История про второстепенного персонажа Сганареля, внезапно для себя ставшего главным героем, привлекла внимание студента Высшей школы сценических искусств Александра Плотникова. Посмотрев на многослойную пьесу немного под другим углом, примерив её к современности, молодой режиссёр поставил спектакль «Брак поневоле. Мольер во флигеле», пригласив к работе всего трёх артистов. Премьера состоялась 29 января на сцене Московского театра юного зрителя и стала его дебютной работой. В этот же день однокурсник режиссёра Дмитрий Агафонов также дебютировал на сцене МТЮЗа, но уже в качестве артиста.

Седая шевелюра, чёрная шляпа с полями, клоунский грим и красный нос. Сганарель выходит на пристань. Ему 637 лет. Он говорит об этом, не моргнув, потому что ему есть чем гордиться. Он путешествовал с господином Дон Жуаном, потом придумывал фокусы для Чарли Чаплина, в наше время про него сделали «Снежное шоу», а Мольер написал о нём одноактную комедию.

― Текст: Жан-Батист Мольер. Музыка: Жан-Батист Люлли, ― объявляет Сганарель.

И тут зал замер в ожидании музыки ― вот-вот зазвучат скрипки, клавесин и загадочный трёхструнный октобас. Старинный оркестр исполнит «La Petite Bande» и на сцену под руку с автором пьесы в барочном платье выйдет Доримена, невеста Сганареля. Жан-Батист Мольер представит нам композитора и с поклоном удалится за кулисы, оставив сцену главному персонажу, всегда жившему в тени своих хозяев. Сганарель, видимо, тоже этого хотел, поэтому он скромно стоит на сцене и, как мантру, повторяет имена создателей, ожидая того самого главного героя, за чью спину можно спрятаться или спросить совета, когда не понятно, как поступить.

Место действия ― пристань. Здесь есть всё, что необходимо в поисках ответа на вопрос: стоит ли менять жизнь, к которой ты так привык. Декораций ровно столько, сколько вмещает маленькое сценическое пространство флигеля. Море в виде синего покрывала, вешалка с женским платьем, табуреты, чёрная ширма, дверь и четвёртая стена, сквозь которую непременно нужно пройти.

В спектакле много метафор, нет прямого повествования и следования оригинальному тексту. Язык, словно «червяк, который пытается встать на руки», отчего и складывается впечатление абсурдности происходящего. Режиссёрский поворот от Мольера к театру Беккета и Ионеско, где одинокий человек блуждает в мире, лишённом цели и смысла.

― Фарс и юмор рождаются в пустоте, когда нет никаких смыслов, ― говорит режиссёр спектакля Александр Плотников.  Два артиста театра встречаются с этим чудом ― Сганарелем, как с настоящим подлинным персонажем, после чего мы можем наблюдать, что обычно мир делает с такими людьми, да и с самим Мольером. Помните, все же считали, что он богохульник, и его нельзя хоронить на кладбище, поэтому захоронили ниже святой земли. Враждебный мир притеснял и издевался над ним. Вот и Сганарель всякий раз попадает в нелепые, даже неловкие ситуации.

Для этой истории режиссёр нашёл трёх актёров, которые могут работать в рамках заданного жанра, держать зал, психологически переживать, импровизировать, быть лёгкими и смешными. Все второстепенные роли в спектакле (философов, возлюбленной, её отца, брата, друга и остальных) играют Илья Смирнов и Дмитрий Агафонов. В роли Сганареля — Андрей Максимов.
Выбор актёра был для Александра очевиден:

― Мы очень хорошо чувствуем друг друга. Андрей ― артист, с которым мы совпадаем в прочтении данной роли. Мне достаточно посмотреть, и он уже знает, как нужно сыграть. Это приятно, когда ты находишь актёра, который так чутко понимает, что тебе нужно.

Андрей Максимов ― студент, в этом году заканчивает курс Олега Тополянского и Камы Гинкаса в Школе Райкина. Три месяца назад он уже играл в спектакле МТЮЗа «Дама с собачкой»:

― Я очень хотел попасть именно в МТЮЗ, где нет задачи делать модные спектакли и создавать модных артистов. Генриетта Яновская и Кама Гинкас ставят гениальные спектакли, в которых учат нас понимать профессию и быть артистами! В спектакле «Брак поневоле. Мольер во флигеле» я играю доброго, наивного, нежного, открытого миру и людям человека. В жизни тоже стараюсь быть таким, но не всегда удаётся. Мы с Александром Плотниковым очень долго работали над максимальной добротой и открытостью моего Сганареля. В этой роли нельзя злиться, даже когда тебя провоцируют. Это непросто. Я счастлив, что эта роль у меня появилась. Для меня это первая большая роль, главная роль в моей жизни.

Почему такой второстепенный герой, как Сганарель, стал интересен молодому режиссёру?

― В пьесе есть такая фраза: «Я последний Сганарель. Мне нужно жениться». Я подумал, Гамлет может сказать, что он последний, Дон Жуан может это сказать, а Сганарель ― персонаж другого порядка. Он вроде не может, но ведь говорит, потому что больше никакой веры нет, и он играет свой последний спектакль. Я ученик Камы Гинкаса, а у него история последнего героя ― классическая история.

Семь лет назад Кама Гинкас поставил в МТЮЗе спектакль «Шуты Шекспировы», в котором собрал всех трагических персонажей Шекспира. Александр получил прививку мастера: надо всех любить и ко всем быть открытым. Поэтому сегодня молодому режиссёру проще коммуницировать со зрителем, у него нет особых ожиданий от второстепенного персонажа. И зритель приходит смотреть на неизвестного ему Сганареля без ожиданий, как чистый лист.

Какого зрителя ждёт создатель спектакля? Коллег ― артистов, режиссёров, критиков. Они будут чувствовать себя здесь комфортно. Люди, близкие к театру, знают способы передачи смыслов и хорошо их считывают, живо реагируют, смеясь и аплодируя. Так было и на премьере. А ещё Александр Плотников ждёт неподготовленного зрителя, который совсем не имеет отношения к театру, кто впервые оказался бы в зрительном зале, тем более в таком компактном, как во флигеле МТЮЗа. Первые помогут ему вырасти профессионально, вторые ― понять, что же хочет массовый зритель.

― Я буду смотреть спектакль в зале и слушать, как реагирует публика. Я же всё слышу, ― улыбается Александр.

― Мне кажется, современный зритель видел всё, и его достаточно сложно удивить. Но наш спектакль такого жанра и такой формы, что он способен сделать это, ― считает исполнитель главной роли.

Но это случится только с тем зрителем, который открыт к происходящему на сцене. Если вы готовы просто прийти и смотреть спектакль, не оценивая каждое действие артистов и не сравнивая увиденное с оригинальным текстом пьесы, то режиссёр и артисты уверены, вы получите свою порцию удивления. Известная пьеса Мольера в интерпретации Александра Плотникова заиграла новыми философскими красками, брызги которых зрители унесли на своих парадных костюмах, чтобы вспомнить о добряке Сганареле, когда вдруг придётся столкнуться с ним в реальной жизни.

 

Андрей Максимов «Клоун — это тот, кто не врет»

03.02.2019
Российская газета

Вполне возможно, и даже наверняка, я не объективен, и на то — простите за тавтологию — есть объективные причины. О чем позже. В самом конце.

Однако мысли — их куда деть? Жалко выбрасывать, правда? Все надеешься, что твои мысли пригодятся кому-то, а потому фиксируешь, чтобы люди могли ознакомиться. Может, конечно, мысли твои и не нужны особо никому, но если ты перестанешь их фиксировать, то будешь это уже не ты…

Мысли сначала были про театр, который живой. Живой театр — это что значит? Масса определений. С моей точки зрения, живой — это разный, безграничный. Ничего не имею против театров-музеев, которые многие годы работают в одной манере. Но интересно, когда, занимая место в зрительном зале, совершенно не знаешь, что увидишь, чем именно тебя удивят на этот раз, но точно знаешь: удивят.

Таков Московский театр юного зрителя под руководством Генриетты Яновской. Во времена, когда можно было поменять название коллектива на что-нибудь более солидное (так, скажем, поступил Центральный детский театр, превратившись в молодежный), Яновская ничего менять не стала, потому что «юный» — для нее определение не возраста зрителя, а, если угодно, его качества. Юное восприятие жизни — это не прерогатива возраста, а свойство характера. И Генриетта Яновская и Кама Гинкас уже много лет хотят, чтобы в их театр ходил именно такой — юный по восприятию жизни — зритель.

И именно для таких чудесных людей последняя премьера театра, которая случилась на прошедшей неделе. Название длинное и трудно сочиненное: «Жан-Батист Мольер. Брак поневоле. Мольер во флигеле».

Только абсолютно живой театр может отдать свою сцену студенту-режиссеру и двум студентам-актерам, прибавив к ним актера труппы. Рискнуть и, безусловно, победить. Потому что кто не рискует, тот не только не пьет шампанское, но и вообще не живет.

Кама Гинкас (вместе с Олегом Тополянским) — руководитель актерско-режиссерского курса Высшей школы сценических искусств Константина Райкина. Его студент Александр Плотников сделал студенческий этюд по Мольеру. Этюд превратился в полноценный спектакль. Небольшой зал сцены во флигеле (по сути, малой сцены МТЮЗа) забит под завязку юными зрителями всех возрастов. Скучные, очень взрослые, занудливые люди, боюсь, этот спектакль не воспримут.

Молодой режиссер сделал вещь удивительную, и, казалось бы, невозможную. Плотников создал комическую фантазию на тему пьесы Мольера. Убрав почти весь текст, он оставил практически все сюжетные линии, но, что самое главное (и самое невероятное), оставил мольеровскую суть: печаль и тоску маленького человека по имени Сганарель. Тоску по несостоявшейся жизни, по невоплощенной нежности и любви.

В центре истории… клоун. Да, фантазией режиссера мольеровский Сганарель превращен в клоуна. А кто таков клоун? Это ведь не просто маска — красный нос, обведенные глаза и губы, парик… Усилиями великого Полунина мы теперь знаем, что клоун — то, прежде всего мировосприятие. Это человек, который не врет. Это человек, которому бывает так смешно, что хочется плакать. Трогательный и близкий. Свой.

Вот в чем штука: клоун — это всегда свой человек. Близкий. Клоун не может быть чужим и непонятным. Клоун — всегда «всехний» товарищ. И этот ход, мне кажется, очень близок именно комедиям великого Мольера, в которых он рассказывает о проблемах и о людях, близких любому уже на протяжении десятилетий. И когда другие персонажи тоже временно превращаются в клоунов, это воспримется еще и как знак зрителям: мы рассказываем историю, близкую вам, мы, собственно говоря, про вас рассказываем, ребята — про юных зрителей всех возрастов.

Спектакль получился трогательный и очень смешной. В нем явно прочитываются элементы студенческого капустника. Слышу-слышу возгласы серьезных людей: «Капустник и Мольер! Ах! Ох! Какой ужас!» Понимаю. Но не поддерживаю. В подобных работах всегда есть маленький или не маленький элемент пошлости. Здесь же ее нет совсем. Не забудем, что мы говорим об учениках Камы Гинкаса, а Кама Миронович — режиссер, который никогда пошлости себе не позволяет.

В сущности, молодые актеры смешно и азартно разыгрывают историю о человеческом одиночестве. Нет, не так. О бездне человеческого одиночества, из которого Сганарель пытается вылезти, уцепившись за вешалку с женским платьем, в которой видит любимую женщину. Он придумал свою любовь и поверил в нее.

Смешно? Забавно. Но, послушайте, разве любой из нас, влюбляясь, не занимается тем, что придумывает объект своей любви, и часто — увы — уничтожает его, как это делает Сганарель? Очень, доложу я вам, по сути, мольеровская история: маленький человек придумал себе жизнь, а она развалилась.

Молодые актеры работают очень азартно, страстно и точно. Опять же видна школа Гинкаса. Не так просто существовать в рамках хорошо отрепетированной импровизации так, чтобы у зрителя оставалось ощущение только что, сейчас, рожденных шуток и реакций. Им это удается. Илья Смирнов и Дмитрий Агафонов — браво!

И теперь признание. Сганареля в этом спектакле играет Андрей Максимов. Мой сын. Поэтому я не оцениваю его работу. Но не написать об этом спектакле, о новом в нашем театре режиссере Александре Плотникове было невозможно. Запомните это имя. Этот режиссер нас еще поразит.

Спасибо, Генриетта Яновская и Кама Гинкас, за то, что остаетесь молодыми. И нам, зрителям, не даете стареть.


Уважаемые зрители!

17 февраля, в воскресенье, пройдёт дополнительный спектакль «Дама с собачкой».  Продажа на него уже открыта, успевайте купить билеты! В зале не так много мест 🙂
А спектакль «Слон» переносится с 17 февраля на 3 марта в связи с болезнью артиста. Купленные вами билеты будут действительны для спектакля 3 марта или могут быть сданы в кассу театра. А также, если вы хотите обменять свои билеты на идущий в этот день спектакль, обращайтесь в кассу театра.

© фото: Елены Лапиной

Анна Павленко «СГАНАРЕЛЬ. P. S.»

30.01.2019
блог ПТЖ

Новый спектакль МТЮЗа поставил ученик Камы Гинкаса, молодой режиссер Александр Плотников. Пьеса Мольера «Брак поневоле» имеет не самую богатую сценическую историю — российскому театроведению она известна в основном благодаря воспоминаниям о «Мольеровском спектакле» Художественного театра (в 1913 году Александр Бенуа по приглашению Станиславского занимался этой постановкой, объединив «Брак поневоле» с «Мнимым больным»). На первый взгляд, эта короткая одноактовка дает не слишком много возможностей для сцены, да и написана она была как увеселительное действо для придворных Людовика XIV с обязательными фарсовыми элементами и театральными трюками: битье палками, подслушивание за ширмой и незамысловатая социальная сатира. Сюжет закручен вокруг известного мольеровского персонажа Сганареля, который решил жениться, но терзается сомнениями, не наставит ли ему рога молодая невеста. Он обращается за советом к другу Жеронимо, к высоколобым философам, враждующим между собой, к безумным цыганкам, но так и не может получить внятного ответа.

Режиссер берет за основу важное обстоятельство пьесы — Сганарель стар. Тематизация беспомощности, никчемности героя, возможно, и подсказала форму спектакля: лирическая клоунада. Андрей Максимов появляется в образе белого клоуна в седом парике и долго топчется на россыпи бумажного снега, пытаясь объявить название пьесы и автора. Актер проводит линию трепетного клоуна-старика через весь спектакль, и сопереживание этому трогательному, как бы вечно извиняющемуся персонажу к финалу только возрастает. При этом сюжетные узлы отходят на второй план — на первый здесь выходит тема театра. На протяжении часа с небольшим зритель наблюдает различные трюки, эстрадные репризы и гэги. Двое актеров, Илья Смирнов и Дмитрий Агафонов, исполняют остальные роли пьесы, появляясь и исчезая за ширмой, мешая несчастному Сганарелю рассказать публике свою историю.

Клоунада оказалась благодатной почвой для спектакля еще и потому, что всевозможные реплики поверх мольеровского текста, обращения к зрителям и комментирование актерами действий друг друга позволили предаться радости игры с самой ситуацией спектакля здесь и сейчас. В сцене беседы Сганареля с философом Панкрасом Илья Смирнов в какой-то момент выходит из роли и представляется актером, перечисляет свои роли в МТЮЗе, а Дмитрий Агафонов в другом эпизоде недовольно жалуется, что бутафор дал ему клоунский нос с веревочкой.

Местами казалось, что нерв первого показа и не забытые еще радости студенческих этюдов частично победили чувство меры. Поглощенные совместным придумыванием трюков, авторы спектакля делали некоторые остроумные шутки чересчур жирными за счет их повторения. Например, перевод с клоунского языка минутного бормотания Доримены одним-двумя короткими словами на русский язык переставал быть забавным уже после первого повтора. Как и самоироничный этюд «Червь пытается подняться на руки», который Дмитрий Агафонов несколько раз пытался показать между сценами в качестве интермедии. Очевидно, что любую хорошую находку хочется длить и повторять, но, возможно, уплотнение трюков, а не размазывание их без какого-либо развития помогло бы избежать некоторых провисов.

Стоит отдать должное авторам в разнообразии этих номеров — спектакль буквально пульсирует ими, заставляя на время даже забывать, о чем вообще была история. Есть и довольно оригинальные сцены, вроде философа Марфуриуса (Илья Смирнов) в лыжной шапке-петушке и очках в роговой оправе, подтягивающегося под бодрую музыку Bee Gees. Он же вскоре впадает в патетику, в духе известного дискурса «раньше было лучше» сетует на то, как «мир погряз в похоти», и какое безобразие, что сегодня никто даже не знает фамилию Филиппенко (снова привет актерской братии). Но среди подобных остроумных зарисовок иногда просвечивают и штампы. Как только на сцене появляется Доримена в виде женского платья на вешалке, становится ясно, что сейчас грустный одинокий клоун будет с этим платьем танцевать, как это происходит в каждом втором студенческом этюде на тему «Цирк». То же происходит и с музыкой. Усиление эффекта падающего бумажного снега композицией «Tombe la neige» было предсказуемым. Впрочем, и снег, и вентиляторы, имитирующие ветер, здесь обоснованы еще в самом начале, реверансом в сторону Полунина — Сганарель рассказывает, как якобы участвовал в «Снежном шоу».

В отличие от развязки пьесы, финал спектакля так и не приходит к счастливому разрешению (Сганарель подслушивает, что Доримена на самом деле выходит за него замуж по расчету). Белый клоун не становится Рыжим, герой возвращается к исходной точке — он по-прежнему забытый и одинокий. Под песню Визбора «А зима будет большая» он ложится, закутавшись в ткань, которая все это время покрывала планшет и служила сценой. Таким образом одновременно и заканчивается история, и буквально сворачивается спектакль.

Интересно, как два его слоя — череда клоунских номеров и автореферентные высказывания авторов — перекликаются и взаимодействуют, образуя некий третий слой. А именно — рефлексию на тему самих себя, молодых актеров и недавних студентов, внутри клоунского спектакля, среди старой бутафории и костюмов. Возможно, лучший момент — когда Дмитрий Агафонов, устало собирая реквизит после очередного эпизода, вздохнув, говорит зрителям: «Я в своей жизни видел всего один хороший спектакль. И то он уже не идет». Эта короткая, вроде бы проходная реплика на самом деле раскрывает тонкий и смелый жест режиссера в сторону собственного сочинения — претензия на великое творение будто бы снимается, а без этого бремени «великости» куда легче играть легкий, яркий и насыщенный молодой энергией спектакль.

Поздравляем!

Сегодня состоялась премьера спектакля «Брак поневоле. Мольер во флигеле»
Поздравляем режиссёра Александра Плотникова с творческим дебютом! Поздравляем артистов Андрея Максимова, Илью Смирнова и Дмитрия Агафонова! Поздравляем всех причастных к выпуску, ура!

Фото Елены Лапиной

Слава Шадронов: «Признаки нездорового обрастания: «Квадратура круга» В.Катаева в МТЮЗе, реж. Виктория Печерникова»

31. 12. 2018

Вторая подряд с начала сезона на основной (!) сцене МТЮЗа премьера по советской пьесе 1920-х годов… Правда, «Слон» Копкова датируется 1932-м годом, но с точки зрения историко-культурной периодизации это еще «двадцатые», в рамки которых копковское творчество эстетически абсолютно четко укладывается, а постановщик «Слона» Генриетта Яновская свое решение пьесы строит с опорой именно на это обстоятельство, привязывая время действия, описанную автором фантасмагорическую ситуацию, к реалиям и конкретике т.н. «года великого перелома», т.е. 1929-го:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3890316.html

«Квадратура круга» написана чуть раньше, в 1927-28, и представляет собой сперва успешный (зрительский хит Художественного театра, постановки за рубежом), затем, особенно после 1960-х, на десятилетия подзабытый, но в постсоветские 90-е неожиданно вернувшийся в обиход (я подростком видел спектакль Саранского театра русской драмы!) незамысловатый водевильчик с универсальной, вроде бы, фабулой — две пары новобрачных сразу после свадьбы понимают, что ошиблись с выбором, и меняются партнерами — тем не менее так же жестко привязанной к бытовым и политическим обстоятельствам эпохи, вплоть до того, что вместо возвращения на исходные, так сказать, позиции, и укрепления семьи (к чему наверняка бы привело бы развитие событий, будь пьеса сегодняшней, возникни она в контексте православно-фашистской идеологии, т.н. «традиционных семейных ценностей» и прочих модных идеологических трендов) поступок героев получает общественное — в лице представителя райкома комсомола — одобрение и закрепляет право свободы выбора за индивидом ну только что не в духе уже ко второй половине 1920-х малость устаревшей доктрины Александры Коллонтай «Дорогу крылатому эросу» — 

https://users.livejournal.com/-arlekin-/1324293.html

— и хотя в свете некоторого (до середины 1930-х еще не окончательного и не безусловного) реванша «старой» морали «законный», официальный брак не отрицается, он полушутя, по инерции, все еще квалифицируется как «уступка мелкой буржуазии». Водевильчик, то есть, при всей внешней непритязательности идейно не столь уж и примитивен, как может показаться на первый, в отрыве от исторического опыта, взгляд — но закапываться сейчас в эти подробности, с оглядкой на историю, обращаясь к пьесе, которая если чем и может быть привлекательна, актуальна, то именно незамысловатостью любовно-комических перипетий, и только-то — невозможно, бессмысленно. Однако и на голубом глазу делать вид, что герои «Квадратуры круга» существуют вне совершенно определенных общественно-идеологических структур, не получится. Спектаклю Виктории Печерниковой в этом смысле как раз не хватает одновременно и незамутненного простодушия, и серьезного внимания, искреннего интереса к подробностям непростого для уяснения социально-исторического «субстрата», питающего искусственную и нехитрую, сугубо условную интригу пьесы.

Художник-сценограф Ксения Кочубей помещает действие «Квадратуры круга» в стилизованную конструктивистскую (как и Сергей Бархин героев «Слона») выгородку — буквально с кругами и квадратами, точнее, прямоугольниками, окон (новостройка мало того, что «элитная», как сказали бы нынче — еще и стерильно чистенькая для «общаги», катаевским персонажам явно не «по чину»; вдобавок «вешает» над домом-коробкой лунный диск с видеоинсталляцией комикующего, гримасничающего сообразуясь с поворотами сюжета и сменой эмоциональных состояний персонажей «клоунского» лица. Костюмы (их автор та же Ксения Кочубей), в целом имидж действующих лиц тоже отчасти стилизованы под условную эстетику 1920-х годов — чистые яркие, почти «кислотные» краски маркируют общественный статус и идеологическую принадлежность персонажей в категориях все той же удивительной и труднообъяснимой на взгляд из 21го века эпохи: одна из парочек, Абрам и Тоня — «активисты», соответственно, одеты художником в монохромные типовые, «плакатные» комбинезоны (он в синий, она в красный, и еще две пары эпизодических персонажей наряжены ровно так же); другая — Вася и Людмила — не столь убежденные строители светлого будущего, Людмилочка так и вовсе «мещанка», даром что дедушка ее выдвиженец, «герой труда», зато бабушка «домохозяйка», противоречивого то есть, происхождения невеста досталась Василию (о родителях в спектакле, по-моему, речь предметно не заходит, и вроде нет повода про них вспоминать — а первые зрители пьесы, едва очухавшиеся за годы НЭПа после гражданской войны и «военного коммунизма», наверняка бы задавались вопросом, кто они, что же с ними случилось…), соответственно Вася щеголяет в песочного цвета костюме, будто срисованного с карикатур на буржуев и капиталистических прихвостней, Людмилочка же носит пышную юбочку и, в довершение картинки, накрученную прическу (парик) на голове. 

Сюжет «Квадратуры круга» описывается несколькими словами: два товарища, Абрам и Вася, живут в одной комнате, оба неожиданно женятся, не предупредив друг друга, и в четырех стенах оказываются уже четыре человека, две молодые семьи, причем разного уклада: пока Абрам и Тоня между собой проводят подобие партсобраний, рассуждая об этичности предполагаемых поступков (например, съесть товарищескую колбасу — этично ли будет?), Людмилочка обустраивает Васенькин, а заодно и соседский быт, заполняя прежде пустое пространство (где кроме садовой скамейки с Чистых прудов, матраца на полу да ретро-футуристического изобретения типа радиоприемника ничего не было) мебелью, утварью, снедью и проч. Абрама привлекает семейный уют, исходящий от жены соседа, Василия, в свою очередь, подкупает горячая идейная убежденность Тони… — то и другое взаимно. Колорита добавляет, с одной стороны, оторвавшийся от «почвы» физически, но не от «духовных корей» мыслями и чувствами, стихотворец Емельян Черноземный, не имеющий собственной жилплощади и кочующий по углам из комнаты в комнату вместе со своими виршами — пародия на «последнего поэта деревни», на «крестьянского», «пролетарского поэта» и т.п. вкупе (непосредственно в тексте упоминаются, проговариваются Демьян Бедный и Сергей Есенин, но список объектов мог быть длиннее); с другой стороны — здравомыслящий и политграмотный товарищ Флавий из райкома — ему-то предстоит идейно, по комсомольской линии, «освятить» (простигосподи) «перемену мест слагаемых» внутри «квадратуры круга». 

Удивительно, но наиболее интересной и осмысленной фигурой в спектакле Виктории Печерниковой оказывается самый ходульный из персонажей пьесы, комсомольский вожак Флавий — конечно, и благодаря исполнителю Илье Смирнову, но, насколько я понимаю, от режиссера исходит двойственное отношение к Флавию, амбивалентность его характера, вернее, того, что за ним стоит, что Флавий собой метафорически олицетворяет: власть, идеология, официоз — в 1920-е еще не оформившиеся окончательно, не закостеневшие, но здесь, в современной постановке, товарищ Флавий парадоксально сочетает в себе всепонимающее добродушие с несколько зловещей, только что не демоничной, суровостью; вряд ли случайно, сомневаюсь, что лишь для пущего смеху, лунный лик видеопроекции под клоунским гримом скрывает лицо того же Флавия (того же актера, Ильи Смирнова). Тогда как образ Емельяна Черноземному, каким его играет Илья Созыкин — наоборот, гиперболизирован до фарсово-пародийной стилистики, с забинтованной ногой поэт-«деревенщик» разъезжает по конструктивистской общаге в кресле-каталке и хрипит свою поэзию, ассоциируясь у сегодняшней аудитории с подобием Никиты Джигурды — уморительный, но несколько надоедливо-однообразный, грубо говоря, фрик. 

Сложнее с основной четверкой, с «квадратурой», собственно. Шесть раз я смотрел «Кто боится Вирджинии Вулф?» Камы Гинкаса, где Илья Шляга неизменно играет Ника, тонко, нервно, напряженно — зачем же в «Квадратуре круга» он гримасничает сильнее, чем «нарисованная» на лунном диске клоунская рожа?! Или так режиссером задумано? Проще всех в «квартете» Евгении Михеевой — Людмилочка она и есть Людмилочка, трогательная в своей видимой тупости, но и себе на уме,хваткая, когда дело доходит до вещей практических, требующих навыка. А вот «активисты» Абрам и Тоня получились невнятными — связки «идейных» книжек не добавляют образу Тони весомости, хотя, признаю, Арине Борисовой идет темный паричок-каре… И уж определенно не стоило бы Сергею Дьякову имитировать в какой-то момент местечковый говор, совсем он тут некстати. Джазовые мотивчики — композитор Наталья Ручкина — на которые положены рифмованные куплеты, я бы также счел неорганичными для их метрики и строфики (в памятной мне стародавней провинциальной саранской постановке музычка была куда проще — и адекватнее), а минимум вокальных данных артистам, коль скоро прицепили им микрофоны, не помешал бы. 

Главная проблема-то, впрочем, не в исполнительских перехлестах и не в недоработке режиссера по части ритма или еще каких формальных сторон — при том что от постановки осталось ощущение, что первые две трети (пьеса трехактная, спектакль без перерыва длится меньше двух часов) делал один режиссер — и чуть ли не Генриетта Яновская (помимо «Слона» вспомнился ее же «Кошкин дом»…), а последнюю, где вся ритмическая структура начинает сыпаться, эпизоды от беспомощности перемежаются убогими, повторяющимися танцевальными интермедиями — другой, но и это мелочи. Виктория Печерникова кое-что, и не так уж мало, придумала деталей, частностей, порой забавных (при первом столкновении в комнате Вася и Тоня вспоминают об их давнем знакомстве под оперную пародию на мотивчик «Евгения Онегина»; голод Абрама визуализован как «испанский танец» с ряженой «колбасой») — но не нашла, как подойти к пьесе в целом, за что в ней зацепиться. Водевиль есть водевиль, но делать вид, что на дворе конец 1920х и еще даже НЭП не прикрыли — странно, невозможно; а куда повернуть сюжет, конфликт, за счет чего прибавить актуальности, жизненности схематичным характерам — задачка на уровне пресловутой «квадратуры круга»; Генриетта Яновская в «Слоне» аналогичную если не разрешила, то принципиально обозначила; Виктория Печерникова же игнорирует, словно и так сойдет. Ну что-то сойдет, реплики-рефрены типа «котик, поцелуй меня в носик» еще прокатят, а вот, к примеру, авторская ирония над активистским сленгом («глубоко свой товарищ», «признаки нездорового обрастания» и т.п.) гораздо хуже воспринимается — неологизмы и свежеизобретенные под них синтаксические конструкции раннесоветского новояза для литераторов-«попутчиков» 20-х годов становились предметом творческого исследования и литературно-театральной игры, сегодня они звучат в лучшем случае малопонятной архаичной экзотикой, вызывая скорее недоумение, чем смех или хотя бы улыбку, и подтанцовкой их не реанимировать. 

Предыдущей работой Виктории Печерниковой, которую мне довелось видеть, была «Красная шапочка» Жоэля Помра в Театре на Таганке (малая сцена, проект «Репетиции» — не уследил, вошло ли название в репертуар), тоже небесспорная, и тоже начиная с сомнений по поводу материала (хотя там пьеса современная, пусть драматург и отталкивается от хрестоматийного сказочного сюжета), но все-таки потенциально, на перспективу, небезнадежная:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3390938.html

«Квадратура круга» же вышла, по-моему, утомительно-натужной, пожалуй, в силу того, что режиссер не захотела полностью отключить интеллект и отдаться заложенной в пьесе игровой, жанровой условности, но и не досочинила задним числом, куда, в какие иные содержательные пласты можно из нее двинуться — я и не уверен, нужно ли это: скажем, вспоминать «Повесть непогашенной луны» Бориса Пильняка или «Третью Мещанскую» Абрама Роома; намекать, что «завтра была война» и так или иначе влюбленным парам образца НЭПа на излете предстоит рожать будущих «сынов полка»; или под занавес прислать особистов на «черном воронке» за катаевскими героями… ну хотя бы за Абрамом… — не развалит ли это жанровую структуру водевиля окончательно, не обернется ли вульгарной, безвкусной, вторичной спекуляцией… чему примеров хватает — взять хотя бы «Честного афериста» Искандера Сакаева в Театре Наций:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3334370.html

или там же ранее поставленных Никитой Гриншпуном «Женихов» Дунаевского, которых не спасла даже блистательная Юлия Пересильд:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2404306.html

В свете чего, пожалуй, спектакль МТЮЗа, каким он получился — вариант приемлемый и даже оптимальный, отвлекаясь от вопросов целеполагания, но так рассуждая, много о каких литературных произведениях проще сказать, что лежали б они на библиотечных полках и не мозолили глаза вместо того, чтоб мучительно прилаживать, делая удобопонятными, съедобными для публики, приспосабливать их к нуждам сегодняшнего театра (и как искусства, и как развлекательного зрелища), чем-то пренебрегая, что-то домысливая, упрощая, усложняя, выворачивая наизнанку в качестве очередной «уступки мелкой буржуазии».

Настя Кукушкина «Любите друг друга как в «Квадратуре круга»: о новом спектакле МТЮЗа»

Ревизор.ru
12 января 2019

29 декабря 2018 года состоялась премьера спектакля Виктории Печерниковой по пьесе знаменитого советского писателя Валентина Катаева «Квадратура круга»

Московский театр юного зрителя, несмотря на название, знаменит своими постановками для взрослых. Одной из премьер этого сезона стал спектакль-водевиль приглашённого режиссёра Виктории Печерниковой, которая уже не первый раз работает со МТЮЗом.

Занавес открывается, и первое, что бросается в глаза — это то, как решено сценическое пространство. А решено оно необычно: декорации будто сошли с картины Кандинского. Серые однотонные стены с нарушенной перспективой образуют комнату, в которой действуют герои в ярких контрастных костюмах: красных, жёлтых, синих.

Действие происходит в двадцатых годах двадцатого столетия. Спектакль полностью соответствует жанру: это водевиль — комедия с незамысловатом сюжетом, конфликт и юмор которой строится на забавной интриге. Тоня выходит замуж за Абрама, а его сосед по комнате Василий женится на Людмилочке. Однако они ещё не знают, что теперь придётся жить вчетвером.

Сюжет прост до неприличия и обыгрывается песнями и танцами, которые, согласно закону жанра, вплетаются в канву повествования. В «Квадратуре круга» хореографию поставила Евгения Миляева. Танцы добавляют персонажам шарма, раскрывая их.

Персонажи у режиссёра удались. Сначала это антиподы: два комсомольца и пара стиляг-аристократов. Их различие подчёркивается каждым штрихом: речью, одеждой, движениями, и в какой-то момент доходит до абсурда. Однако после оказывается, что комсомолка Тоня, готовая личное счастье положить на благо социализма, любит беспартийного аристократа Васю, а Людмилочка, щеголяющая в розовой, совсем не коммунистической шубке, находит вдруг родную душу в простаке Абраме. И тут персонажи раскрываются с новой силой, становятся ярче, интереснее, объемнее. Понимаешь по прошествии часа, что полюбил их, несмотря на водевильную чрезмерность эмоций и реакций. Что, несмотря на это, они очень реальны. В этом, без сомнения, большая заслуга Виктории Печерниковой.

Илья Созыкин потрясающе сыграл маргинала-поэта Емельяна Чернозёмного. Этот персонаж, по законам жанра раздражающий, с гогочущим смехом и не всегда смешными стихотворными импровизациями, становится любимым благодаря прекрасной харизме артиста.

В жанре водевиля легко перейти грань между юмором и пошлостью, однако «Квадратура круга» тонко на ней балансирует – и это главная заслуга спектакля. Был лишь один момент, когда он буквально завис над пропастью. На сцене появляется ростовая кула — девушка в большом костюме краковской колбасы, диссонирующем с костюмами остальных персонажей. Она исполняет танец и удаляется. Ее целью, очевидно, было раскрыть любовь Абрама к еде, но и до появления танцующего гастронома эта черта персонажа была прекрасно показана. К счастью, именно этот момент стал переломным: после него водевильная напускная плоскость образов отошла на задний план.

Не состоялся бы этот спектакль и без атмосферы 20-х, когда свои юные годы переживали не только персонажи Катаева, но и целая страна. Вера в счастье, в любовь, в светлое будущее и удачу коммунизма существуют здесь, в голодном настоящем, прямо на сцене. Эта атмосфера неподдельна, и благодаря ей весь авангард, порой абсурд, даже танцующая краковская воспринимаются легко и естественно.

Остался лишь один вопрос: какое место эта постановка может занять в современном театральном процессе? По форме она скорее классическая, однако декорации – настоящий авангард начала 20 века. «Квадратура круга» — развлекательный спектакль, однако любовь – тема вечная и говорить о ней можно в рамках любого формата, главное, делать это без неоправданного пафоса – с этим спектакль справился.

А главными в спектакле остаются слова, произносимые в конце постановки огромной луной: «любите друг друга, не валяйте дурака».

С премьерой!

Поздравляем режиссёра Викторию Печерникову, художника Ксению Кочубей, композитора Наталью Ручкину, хореографа Евгению Миляеву, художника по свету Илью Султанова, всех артистов, занятых в спектакле, и всю прекрасную команду, работавшую над выпуском «Квадратуры круга»! Ура!

Фото Елены Лапиной

Квадратура круга
ПРЕМЬЕРА

От культурного досуга крепнет сила брачных уз!
Любите друг друга, спешите во МТЮЗ!

Как-то зимним утром в конце 20-х годов Абрам женился на товарище Тоне, а Вася, его друг и сосед по комнате, – на миленькой Людмилочке. Только теперь как-то нужно сообщить друг дружке, что жить придётся вчетвером. Но любовь вносит свои коррективы. Сердца четырёх учащённо бьются, головы кружатся, всё путается. Потому что любовь, товарищи, это вам не штамп в паспорте или жилплощадь. Начинается настоящий водевиль. Четверым молодоженам предстоит разыграть каламбур любви, и выяснить, кто же кому подходит.

Фокстрот и водевильная лёгкость, строительство коммунизма и беззаботность, НЭП, обаяние эпохи, время наивной веры в лучшее, время новой молодой страны, голодное и бурное, стремительное юное время, – обо всём этом новый спектакль Театра МТЮЗ в постановке Виктории Печерниковой.

А главная фраза спектакля: любите друг друга, не валяйте дурака!

Слава Шадронов: «Гуд-бай, Америка: «Слон» А.Копкова в МТЮЗе»

Все чаще жизнь, и не только театральная, дает поводы вспомнить о том, что моя литературоведческая специальность — советские 1920-е. Желание проанализовать задним числом — а попутно и попытка строить прогнозы на ближайшее будущее (ну или наоборот… приоритеты задач можно расставить по-разному) — каким образом перемены и надежды приводят к застою, террору и войне, резонно побуждают обратиться к периоду первого (и последнего, я бы уточнил…) десятилетия советской власти. Что касается театров — они проявляют активное, повышенное внимание к драматургии, вообще к литературе 1920-х годов, отыскивая раритетные сочинения, каковые особого пиетета, может, сами по себе и не заслуживают, ну или ценны в контексте историко-литературном, но с трудом адаптируются к сегодняшним художественным стандартам. Ставятся, и в количествах немыслимых, крайне слабые пьесы Андрея Платонова; инсценируются и опусы авторов, чьи имена-то давно забыты — хотя когда-то гремели. 

Копков — из этого ряда, и не то чтоб его «Слон» (1932) — совсем уж «потерянный», но немногочисленные постановки на периферии погоды не делали, а для полноценного «возвращения из небытия» пьесе объективно многого не хватает: это в духе времени сработанная «балаганная» сатира на несознательных совграждан, которым «пережитки прошлого» мешают строить «светлое будущее», но сатира честная, и оттого двусмысленная, обоюдоострая. По сюжету Гурьян Мочалкин, ничуть не антисоветчик, наоборот, колхозник и кандидат в члены партии даже, находит «клад Стеньки Разина» — золотого слона! — и пытается его утаить, изготавливает глиняный муляж с расчетом обмануть земляков, а золото не сделать общественным достоянием, но присвоить, оставить себе. Туповатая жена и хитроватая дочка его поддерживают, «идейный» сын не очень, но когда афера с муляжом терпит крах, «идейный» сын-ученый изготавливает под прицелом отцовской берданки «держабель», на котором Мочалкин рассчитывает улететь в Америку, а ежели в Америке кризис, то туда, где нет ни колхозов, ни кризисов, хоть на Юпитер. Улететь далеко не улетел, но и приземлился-не убился. 

Сергей Бархин оформил пространство, как и следовало ожидать, с оглядкой на архитектуру и дизайн конструктивизма 20-х годов, фамилия Мельникова присутствует как элемент красно-белой декорации, напоминающей «книжечку» дома Моссельпрома. Соответствующие аксессуары — серпы и молотки, папахи и буденновки — в комплекте прилагаются. Несколько избыточный, перегруженный саундтрек (мало фонограммы — персонажи и сами по любому поводу принимаются петь хором) составлен нарочно из условно-советских шлягеров от песен гражданской войны до маршей из кинофильмов второй половины 1930-х годов, что, наверное, мало кого смущает, но на мой взгляд, вносит некоторую хронологическую путаницу, потому что между периодом гражданской войны, временем «великого перелома», индустриализации и коллективизации — большая разница, а между «великим переломом» и «большом террором» — разница огромная, хотя именно с т.н. «великим переломом» связано появление аббревиатуры СЛОН. Хронологическая нюансировка в работе с советской литературой 1920-1930-х годов — это серьезная проблема и для литературоведов, и для историков, и для, в частности, театральных практиков сегодня.

Гурьян Гурьяныч Мочалкин из «Слона» Копкова — деревенский, колхозный вариант Семен Семеныча Подсекальникова из «Самоубийцы» Эрдмана, сельский «обыватель», который не против советской власти, но и действовать, тем более чем-то жертвовать ради нового мира не готов, а ему бы отсидеться, отлежаться; Мочалкину еще и повезло больше, у него в «активе» не просто ливерная колбаса, а золота на мильон. Но что ему светит с этим золотом на «колхозной земле» — тоже понятно. Подсекальниковы и Мочалкины высмеивались драматургами, пока не пришел черед самих драматургов (Эрдман загремел в Сибирь, Копков погиб в начале войны). А все же сегодняшнее праведное стремление подменить исходный обличительный пафос этих сугубо сатирических пьес гуманистическим посылом, ну хотя бы в подтексте, наталкивается на сопротивление материала: двусмысленность, подозрительная в 1920-е30-е, сегодня оборачивается противоположной стороной, но не исчезает и так запросто ее не отбросишь. 

Что ценно в спектакле Яновской — сочувствовать Мочалкину хочется, но считать его безвинной жертвой не получается, у меня, по крайней мере, не получилось, несмотря даже ни на искусственно привнесенное в исходный текст многократное напоминание о другом СЛОНе, Соловецком лагере особого назначения, которое звучит (на фонограмме, записанной лично Генриеттой Наумовной) в качестве эпиграфа и далее повторяется постоянно на протяжении двух актов; невзирая на как бы пронзительный, при том что, положа руку на сердце, довольно предсказуемый финал с выстрелом из незаряженной берданки (впрочем, Гурьяныч и его жена падают «расстрелянные», чтоб тут же привстать с вопросом — то есть не до полной гибели всерьез, мученичество их вполне «балаганное»). Все-таки ясно как белый день — дай вот этому гурьяну, «со слоном», возможность реализовать его мечты — и мало не покажется, неизвестно еще, какая перспектива страшнее, та, что наступила вскоре (и стреляли-то больше не подсекальниковых и мочалкиных, а тех, что их обличал, что характерно!), или та, о которой Мочалкин грезит, опрокидывая «для мечтательности» одну кружку самогона за другой.

Общаясь после премьеры с Гинкасом, я имел возможность Каме Мироновичу сказать, что в вильнюсском музее Холокоста, где о самом Гинкасе сотрудники, признаться, мало что слыхали, на почетном месте выставлены заламинированные страницы книги воспоминания Миронаса Гинкаса о каунасском гетто — в ответ Гинкас мне рассказал историю еще более удивительную, о которой и сам он узнал сравнительно недавно: родной дедушка Гинкаса по матери в 20-е годы написал на идиш утопию, опубликованную в Харькове, а позднее переведенную на английский (факт в книгу интервью Гинкаса и Яновской «Что это было» не вошел, потому что издание вышло раньше). О литературных достоинствах опуса своего деда Кама Миронович и сам судить не может, не зная языка, но тут важно другое: 1920-е — время утопий, а отнюдь не антиутопий, и невозможно, неправильно этот факт игнорировать, обращаясь из дня сегодняшнего что к прозаическим шедеврам или драматургическим «нешедеврам» Андрея Платонова, что к авторам попроще, но той же эпохи и в тех же категориях мыслившим. Обвиненные позже в «антисоветчине», они не были сознательными «антисоветчиками», не были и «пророками»; они были, каждый на своем художественном уровне, честными летописцами, и при этом до поры пользуясь относительной творческой свободой, не подстраивались под идеологические клише, да и сами клише еще находились в процессе кристаллизации (вот почему сваливать в одно конец 1920-х и середину 1930-х нельзя). 

Жанр антиутопии в его современном понимании, допустим, ведет свой отсчет от «Мы» Замятина, а это 1920 год — в 1931-м Замятин навсегда выехал СССР, но дожив в Париже, не отказывался от советского гражданства. На самом деле можно и глубже закопаться, припомнить «Республику Южного креста» Брюсова и дальше идти по векам, однако канон жанра антиутопии в ее актуальном восприятии, первоначально как именно «антисоветский», в 20-30е только-только формируется: «О дивный новый мир», «Слепящая тьма», «1984» — и еще позднее распространился широко, когда «левые» не без подсказок из Москвы быстро оседлали эту против них направленную тенденцию, антиутопия стала «гуманистической», то бишь антибуржуазной, целящейся в капитализм, общество потребления; пошли косяком все эти «брэдбери». Но вот хотя бы даже Станислав Лем, его «Солярис», «Магелланово облако» — это утопии или антиутопии? Вообще советская фантастика 1960-80-х, фантастика соцлагеря, этот бесконечно растиражированный «стругацкий» мир — он «анти-» или как, ведь вполне официально существовал «под прикрытием» «гуманизма» и «антибуржуазности»?!

Тем не менее на практике спектакли по советским пьесам и прозе 1920-х годов сегодня — способствуют тому и заложенные в них наиболее серьезными авторами протиоречия эпохи — последовательно, настойчиво стараются переосмыслить материал как анти-утопию через призму позднейшего исторического и художественного опыта; увидеть в нем пророчество, предупреждение, скепсис и страх — а не мечту, не веру. Вот и Семен Семеныч Подсекальников у Сергея Женовача в «Самоубийце» оказывается на свой лад неожиданно симпатичным «маленьким человеком», от которого все чего-то хотят, а он хочет просто жить потихоньку и ночами ливерную колбасу кушать:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3038290.html

Так же и Гурьян Гурьяныч Мочалкин в спектакле Генриетты Яновской всего-то размечтался попользоваться находкой (не краденым, не аферами добытым, как, например, еще один ставший с годами кумиром «анти-герой» того времени Остап Бендер, но всего лишь обнаруженным на дне колодца золотом), не причиняя вреда окружающим — а тем подставил под сомнение идеологические, да и экономические основы нового мира, за что должен понести ответственность: незаряженная берданка, попавшая в руки «идейному» сыну Мочалкиных, к финалу спектакля Яновской стреляет в Гурьян Гурьяныча и в его жену. Они, впрочем, после выстрела еще приподнимутся и удивятся случившемуся, чтоб упасть снова, уже окончательно — фарс Яновская не переводит бесповоротно в трагедию, ловко балансируя на грани. 

Без актера Тараньжина трудно представить многие спектакли Гинкаса, от «Счастливого принца» до «По дороге в…», но столь значительной и сложной роли, как Мочалкин, Александр Тараньжин на моей памяти не получал, и фантастически ее проводит от балаганно-карикатурной игры к трагическому пафосу, нигде не впадая в пошлость, риск чего сохраняется на протяжении всего спектакля. Арина Нестерова (жена Мочалкина), София Сливина (дочь) и другие — все на высоте; очень смешон голова колхоза Курицын в исполнении Игоря Балалаева (из всех щелей высовывается, соглядатай; он же нередко проговаривает вслух ремарки для усиления «эффектна остранения», хотя в последние годы этот прием используется слишком уж часто); а появляющегося из печки во втором акте попа Лукьяна, желающего продать душу черту (по примеру Мочалкина, как он полагает), я не сразу узнал, при том что показался он мне знакомым — потом дошло, это ж Сергей Аронин! Режиссерские его работы я до сих пор оценивал невысоко (но не видел до сих пор поставленного им в МТЮЗе «Улетающего Монахова» по А.Битову), а как актер, хоть я наблюдаю за ним еще с ГИТИСа, Аронин в «Слоне» своим отцом Лукьяном просто меня поразил, и если в образе, созданном Тараньжиным, фарсовое начало трансформируется в драматическое, достигая трагизма к середине 2-го акта, постепенно, то в роли, сыгранной Арониным, комическое и трагическое сосуществуют одновременно: что предстоит Гурьяну, отец Лукьян уже прошел в гражданскую, «пережил революцию», но последствия для его психики и мировоззрения оказались едва ли не более катастрофическими, чем для семьи Мочалкиных — попытка присвоить золотого слона. 

Разумеется, ни в какую Америку, тем более на Юпитер, не улетит Мочалкин — пускай и качественный «держабель» изготовил под прицелом берданки его ученый сын Митя (Антон Коршунов). Притянет обратно Мочалкина земля — колхозная, советская, это по пьесе, а по спектаклю, да и по жизни… В колхозах ли (о которых нынче и не вспоминают…) источник зла, в советской ли (и она тоже сгинула…) власти? Яновская, кажется, «Слоном» возвращается мысленно к своим давним работам 1980-х годов — к «Собачьему сердцу», где (об этом есть очень интересные размышления в книге «Что это было») наибольшее сочувствие вызывал у нее не Преображенский и даже не ставший жертвой профессорских экспериментов Шариков, но фанатично уверовавший в новый мир Швондер; а особенно к спектаклю «Гуд-бай, Америка!» по «Мистеру Твистеру» Маршака, где прекраснодушные интуристы попадали в сталинский ад, умело притворившийся земным раем. С той разницей, что персонажи, заимствованные из сатиры Маршака, добровольно прибыли в СССР из Америки, а герой «Слона» попробовал из СССР в Америку, а хорошо бы и куда подальше отсюда, улететь… Но вот это как раз — утопия: Россия — родина слонов, но Гурьяныч верит в чудеса, Гурьяныч едет в небеса… и в итоге валяется подстреленный вместе с женой.

30 октября в 19:00 в Бахрушинском музее состоится презентация книги Камы Гинкаса «Как это было»

Вход свободный по регистрации через электронный адрес: vladikuprina@mail.ru

Пишите и приходите, ждём вас!

ЗАМЕНА СПЕКТАКЛЯ

Уважаемые зрители!
Мы вынуждены сообщить вам, что, в связи с болезнью артистки, 14 октября вместо спектакля «Фалалей» в 16:00 состоится спектакль «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил». Купленные вами билеты будут действительны, либо могут быть сданы в кассу театра.
Приносим свои извинения за доставленные неудобства!