Все записи автора moderator_2635

Елена Алдашева «Пасынки родины»

Театральная афиша

Кама Гинкас поставил камерный спектакль «Где мой дом» по главной пьесе прошлого года, «Республике» Сергея Давыдова – молодого востребованного драматурга, интересно работающего с документальным материалом. «Республика», победительница драматургического конкурса «Кульминация», написана ритмизованной прозой или белым стихом, но тоже документальна: в основе – подлинные рассказы тех, кто после распада Союза возвращался из Таджикистана в Россию. Русских, которых одна страна отторгла, а вторая не хотела принимать: две мачехи. «Где мой дом» – фраза из пьесы.

Трое говорящих – молодой мужчина (Илья Созыкин), девушка (Евгения Михеева или Полина Одинцова) и взрослая женщина (Виктория Верберг). У них, в соответствии с пьесой, есть имена. Гинкас добавил еще одного персонажа – Человек с кистью, камнями и лопатой (Руслан Рафаелов) не произнесет ни слова. Но напишет кроваво-красными буквами ключевое – «РОДИНА». Три эмигранта войдут в камерное и белое пространство Флигеля буквально с мороза – с улицы, через окно. Премьеру играли зимой, и предлагаемыми обстоятельствами даже для зрителей были пробирающий до костей холод и снег («Пока войны еще не было, // мы не знали, что снега бывает так много (…) что жить вообще бывает так трудно, // холодно // и невкусно, // и это и значит как бы быть русским» – одна из первых фраз пьесы). Молчаливый человек попытается не впустить троицу. Будет кидать в них камнями. Отказываться от гранатов, вынутых из прижатого к груди чемодана. А трое будут рассказывать о войне 1990 года и о том, что было после. Одна с вечной улыбкой не ждущего зла человека, другая – с жестким прагматическим скепсисом, усталостью и сарказмом, третий – с болью, слезами и злостью. Их монологи, параллельные истории увлекают, но еще больше затягивают редкой интенсивностью актерского существования.

Герои так и остались «между», сеанс коллективной психотерапии не помогает проработать травму. Зрителей здесь ни в чем не обвиняют, и даже немой слушатель, сникнув, утратит агрессию. Но «в этой стране // нет своих и чужих (…) в моей стране // все так и остались // чужие». Это последние слова пьесы – их героиня Верберг, надев очки, читает по бумажке, как кем-то написанное сочинение о рухнувшей Вавилонской башне.

Нина Карпова «Хрупкая гармония»

Театральная афиша

Тонкая и нежная боль, легкая ирония пронзают спектакль Андрея Гончарова «Маленький господин Фридеман». В ранней новелле Томаса Манна, литературной основе спектакля, увечный человек ищет счастья и терпит неудачу. Механизм конструкции текста, где важны плоть и телесность, вступает в скрытый конфликт с режиссерской изобретательностью. Вначале как объяснение покажут пьющую няньку, что уронила маленького героя, доктора и страдающую мать. На глазах зрителей из тряпок сделают горб, о нем вспомнят в финале, когда избавят уже умершего Фридемана от него, как от ненужных уже пут.

В пустом пространстве белой комнаты креслице, в котором Фридеману (Дмитрий Агафонов) неуютно и тесно, – вещь-ассоциация, вещь-намек на неполноценность героя. Визуальный китч на сцене – карликовое дерево, фотообои, проекция пылающего камина, атрибуты чайной церемонии (сценограф Константин Соловьев) – намеренно противостоит внутреннему состоянию героя, которое театру интересно исследовать. Гончаров намеренно делит спектакль на две части – до встречи с Гердой фон Риннлинген и после. Прозаический текст, который трудно перенести на сцену, через иронию и гротеск, рассинхронизацию и сценическое поведение рассказчиков – Дмитрия Агафонова, Полины Одинцовой, Евгении Михеевой и Алены Стебуновой – режиссер переводит в действие. И если в первой части, где главное – «гармония» и «счастье», где одинаковые во всем – от платьев до поступков – незамужние сестры с нескрываемым обожанием следят за жизнью брата, то во второй начинается настоящая драма. Влюбленный Фридеман с грацией профессионального танцора будет отбивать ирландскую чечетку, рассказывая, что почувствовал после встречи с госпожой фон Риннлинген. Полина Одинцова продемонстрирует равнодушный цинизм героини через пластику, где увлечение восточными единоборствами – идеальная характеристика персонажа. Мгновенные превращения из сестер в гостей на балу, из свидетелей и наблюдателей в участниц событий сделаны актрисами умно и тонко. Заинтересованные взгляды гостей ловят комизм ситуации, глаза сестер выдают сострадание к влюбленному. Презрительный взгляд Герды фон Риннлинген обрывает жизнь господина Фридемана. Гармония, к которой он так стремился, оказалась слишком хрупкой.

С премьерой!

100 лет назад спектаклем «Маугли» Генриетты Паскар был открыт Театр МТЮЗ.
Сегодня, в наш сотый сезон, после долгого перерыва, после карантина и ремонта, мы открыли основную сцену премьерой спектакля «Маугли» в постановке молодой группы, режиссёров Вячеслава Игнатова и Марии Литвиновой. Поздравляем всю огромную команду спектакля! Ура!

Фото Елены Лапиной с репетиции спектакля

Слава Шадронов «вся эта куча старого говна»

5.03.2021

Кама Гинкас для меня лично был и остается театральным режиссером Номер Один — и по значимости, и, элементарно, по хронологии: когда я впервые попал на спектакли Гинкаса, все остальные режиссеры, чье творчество сегодня меня интересует, еще не дебютировали в профессии (Д.А.Крымов и тот о режиссуре не помышлял!), а Гинкас уже числился мэтром, и оставаясь доныне таковым (похоже, что последним из тех, кого без преувеличения и без стеснения можно вслух называть «великим»!), радует завидной творческой активностью, выпуская с начала текущего сезона вторую премьеру!! Причем до того он поставил современный русскоязычный текст социально-политической проблематики, написанный автором, который моложе не то что его, а даже меня почти в два раза, и несмотря на камерное пространство получился мощный, острый спектакль «Где мой дом», к тому же по смыслу гораздо объемнее исходной пьесы Сергея Давыдова «Республика»:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/4330444.html

После чего Гинкас обратился — и тоже впервые! — к Беккету, вместе с Игорем Ясуловичем взявшись за «Последнюю ленту Крэппа», дай бог не последнюю! Спектакль, допустим, в масштабах творчества Гинкаса — не «опус магнум», но и совсем не «пост мортем» (то и другое — формулировки из текста, который произносит со сцены Ясулович), а скорее наоборот. Я так и не понял, в связи ли с дневным прогоном нам достались импровизированные юмористическо-игровые «бонусы» от режиссера и артиста (Ясулович, едва публика стала заходить в зальчик «флигеля», высунулся из-за двери на сцену, ойкнул и спрятался обратно; предуведомление Гинкаса без пауз, легко и естественно, переросло в их взаимную с Ясуловичем ироничную пикировку), или закрепленные режиссерские находки, предполагающие однако, непременное присутствие лично Гинкаса на представлении, останутся в спектакле и дальше; но в любом случае без них основное действие воспринималось бы наверняка в несколько ином свете!
Вообще, хоть и считается (кем-то.. кем?), будто тексты Беккета «сложны» и для постановки, и для восприятия, «Последняя лента Крэппа» остается вполне репертуарным названием, и на память приходит сразу несколько очень разных ее сценических версий. Безусловно, моно-спектакль Боба Уилсона, где он сам в образе Крэппа выступал, оставаясь больше перформером внутри созданной им как художником инсталляции, нежели драматическим актером, что-то «играющим» (не говоря уже о «проживании», о каком-нибудь там «характере» и т.п.):
https://users.livejournal.com/-arlekin-/2676397.html
С другой стороны, видел я в свое время к юбилею Александра Калягина и персонально на него поставленное Робертом Стуруа действо, расцвеченное всевозможными приколами из ассортимента цирковых клоунов и чуть ли не фокусников, при всем их многообразии уже тогда мне показавшееся скучным, неинтересным… Противоположная крайность — Крэпп, сыгранный Юозасом Будрайтисом в постановке Оскараса Коршуноваса, слишком «человечный», где-то «физиологичный», где-то «сентиментальный», в общем, мне тоже не близкий:
https://users.livejournal.com/-arlekin-/2982877.html
Игорь Ясулович начинает игру в Беккета и в Крэппа с импровизационных экзерсисов, держа потрепанные листки текста в руках, «подслеповато» вчитываясь в них; с дословного проговаривания авторских подробнейших (если глазами воспринимать пьесу — их объем едва ли не превышает текст роли, отданный актеру и фонограмме в совокупности!) ремарок; ну о предшествующей тому ироничной «перепалке» артиста с режиссером я уже лишний раз не упоминаю. Пространство спектакля почти пустое, не то что оно «выстроено», а из него демонстративно «убрано» все, что только можно убрать со сцены, оставляя ее тем не менее «сценой», а не просто «комнатой»: проемы окон затянуты черным, посреди стоит тоже покрытый черной скатертью стол; исполнитель — не персонаж, но именно актер изначально! — попадает сюда, можно сказать, «в чем был», Игорь Николаевич пусть не прямо в этой одежде и кепке (но я бы не исключал, что как раз в этой), то в очень похожей и по улице ходит, как будто случайно, без подготовки… Но и в самом деле — можно ли подготовиться к старости? тем более к смерти?…
Игорь Ясулович и Кама Гинкас — одногодки, практически ровесники, оба 1941го г.р., обоим, соответственно, в нынешним 2021м должно исполниться 80. Но и в «Последней ленте Крэппа», где герой по сюжету (насколько уместно тут прибегать к термину «сюжет») подводит итог очевидно истекшей жизни и мучительно, через сопротивление, сознает, что она, во-первых, прошла, во-вторых, прошла либо в пустяках, либо в страданиях, и что еще ужаснее, в-третьих, прошла напрасно, а впереди уже совсем ничего нет, у Гинкаса речь идет ровно о том же, что волновало его всегда (ну сколько я знаком с его театром…) и на любом материале; конечность, ограниченность человеческого существования — и во времени, и в пространстве, и в рамках, прежде всего, собственного тела — а главное, неизбывное, но безнадежное стремление хоть какими-нибудь способами (иногда весьма радикальными, а то и криминальными) эту границу, этот предел, забор преодолеть, перемахнуть, переступить — у Гинкаса вовсе не связаны с категориями и обстоятельствами возрастными или медицинскими.
Персонаж Беккета, каким его представляет Ясулович — бодр, подвижен; сам актер — а Ясулович для Гинкаса ведь своего рода символ, не просто исполнитель; это его Черный Монах, его Великий Инквизитор! — демонстрирует навыки пантомимы (с чего начинал когда-то в молодости) на таком уровне, что студентам поучиться (они и учатся, Ясулович успешно преподает, многие воспитанники его вышли в звезды), и делает это, что характерно, без внешних, предметных, наглядных «подпорок»: ест ли он отсутствующий банан, включает ли невидимый магнитофон — все убедительно, а плюс к тому остроумно, и, вот еще парадокс, весело, местами просто смешно (уж на что меня невозможно развеселить и смеюсь я в исключительным случаях, а тут пару раз хихикнул, не удержался! хотя герой плохо ходит, плохо слышит, много пьет… короче, никаких специальных ухищрений не требуется, что примерить его ситуацию на себя…).

Помимо всего прочего, ход с «воображаемой» атрибутикой и бутафорией (в отсутствие какого-либо музыкального сопровождения!!) мне кажется оправданным и очень точным не только в силу убедительности пантомимической игры Ясуловича, но и по сути — думаю, что не каждому сейчас в принципе ясно без комментариев, что такое катушечный магнитофон и как он работает (пьеса написана в 1958-м!); в спектакле и эта, чисто бытовая деталь, привязывающая героя к определенной эпохе, оказывается неважной, исчезает из поля зрения, оставляя Крэппа (и все нас) наедине с вечностью, смертью и бесконечным одиночеством. Вместе с тем Гинкас — это тоже характерная и уникальная его черта — нисколько не впадает в сентиментальность, в жалостливость по отношению ли к себе, актеру, зрителю или персонажу, не видит и не показывает Крэппа несчастным старичком, заслуживающим сочувствия, нуждающимся в помощи (иначе вопрос разрешился бы вызовом соцработника!); трагедия и персонажа, и в целом человека — и человечества — в том, что дотянув до «позднего вечера в будущем» (первая вводная ремарка к пьесе), винить ему в своей немощи, смертности и одиночестве некого — не природу же, не Бога, в самом деле.
Такое отношение к смерти и к жизни (как к своего рода «игре», экзистенциальному эксперименту на себе…) роднит Крэппа-Ясуловича с Подпольным-Гвоздицким, с Сумасшедшим-Девотченко (и его же, Девотченко, опять-таки Подпольным, но уже из более позднего телеспектакля), а также с Ванькой Жуковым, сыгранным Олегом Табаковым в «Комнате смеха» — персонажами спектаклей Гинкаса близкой тематики предыдущих лет и десятилетий, но там везде на актера мощно работала и сценография, и музыка, и в некоторых случаях (даже если пьеса изначально предполагала моноспектакль!) партнеры — а тут Гинкас выводит Ясуловича к публике и к обозначенным ими вдвоем (вместе с автором втроем) «пределам» один на один.
И пользуясь хрестоматийным переводом Е.Суриц («другого нет!» — парировал Гинкас реплику Ясуловича в импровизированном «прологе» к спектаклю; на самом деле, кстати, есть — З.Гинзбург), он его нарочито огрубляет стилистически, предлагая, например, герою в сердцах произнести реплику «вся эта куча старого говна!» вместо, разумеется, более «печатного» (во всех изданиях так) варианта с «дерьмом». Но когда доходишь до последних пределов, последних лент, последних слов — тут уж не до изысканности стиля, тут надо прямо и честно сказать: все проебали! но скоро отмучаемся!! (это я уже от себя и про себя добавляю по ходу…) — чтобы пока еще какой-то запас времени и сил остается, жить — и мучиться… — дальше.

Светлана Хохрякова «Пьесу «Таня-Таня» Оли Мухиной идеально поставили в МТЮЗе»

mk.ru
19.02.2021

В саду у Охлобыстина хорошая погода

Во флигеле МТЮЗа поставили давнюю пьесу «Таня-Таня» Оли Мухиной, открыли еще в 1996 году в «Мастерской Петра Фоменко». Спустя четверть века она не утратила своей прелести. Режиссер Саша Толстошева смогла открыть ее, как шампанское.  

Премьера у фоменок была настоящим чудом для начинающего драматурга. Оля Мухина работала тогда на телевидении редактором музыкальной программы у Ксении Стриж. Когда она училась в Литинституте, ей говорили, что пишет интересно, но это не драматургия, что жизненного опыта мало.  В общем, слишком молода для того, чтобы стать драматургом. Ее пьесы были как шампанское. Их важно умело открыть, сразу же распить, пока оно не выдыхается. «Таню-Таню»  впервые прочитали на семинаре драматургов в подмосковной Любимовке. Оттуда  ее и принес в «Мастерскую Фоменко» молодой режиссер Андрей Приходько, начал репетировать, а постановщиком спектакля в итоге стал сам Фоменко. Две героини Таня и Девушка, которая фактически Таня, в исполнении актрис-близнецов Полины и Ксении Кутеповых создавали особый эффект отражения. И это было главным чудом того спектакля.  Если бы не Фоменко, то еще неизвестно, как бы сложилась судьба молодого  драматурга. А тогда вслед за фоменками «Таню-Таню» поставили в Челябинске,  Санкт-Петербургском  театре сатиры на Васильевском острове, где-то в Болгарии. Началась прекрасная жизнь. 

«Таня-Таня» стала третьей пьесой Оли Мухиной, где присутствовал ее  любимый мужчина по фамилии Иванов. Критики и многие зрители ассоциировали его с чеховскими героями — Ивановым и Дядей Ваней. И теперь так происходит.  Но переживания юного автора были связаны с конкретным человеком. Тогда казалось, что герои спектакля  на все лады и  нараспев произносят название спального района Москвы Бибирево. В МТЮЗе это не так уж и существенно. Бибирево и Бибирево, ничего особенного. Ну, прозвучит несколько раз. Да еще  на мусорном баке появится это название. Откуда оно вообще взялось? В 90-е Оля Мухина  рассказывала, что ее семья должна была переехать в новый район, а ей, маленькой девочке,  совсем туда не хотелось. Мама утешала: «Скажи спасибо, что не в Бибирево». Теперь зрители больше реагируют на фамилию одного из героев. Откуда взялся Охлобыстин? Что Мухина имела в виду? Ивана Охлобыстина, который за прошедшие двадцать с лишним лет для зрителей стал совсем другим героем.  Но  не о нем думала Оля Мухина. Она всего лишь  выбрала колоритную фамилию. На его месте могли появиться  Красноперцев или Горноцветов. У этого Охлобыстина из «Тани-Тани» —  большой сад в Бибиреве. В саду каждый день хорошая погода, птицы поют. Женщины танцуют и смеются. Охлобыстин любит их всей душой. Об этом сообщают персонажи, выдавая ремарки. 

Саша Толстошева оказалась талантливым и виртуозным интерпретатором непростого драматургического текста.

Она — ученица Юрия Погребничко, работает в его театре «Около», ставила в РАМТе. В МТЮЗе работала над пьесой Людмилы Петрушевской «День рождения Смирновой».  В «Тане-Тане» герои говорят всякую чепуху, бесконечно влюбляются и чего-то ждут. Таня, которую играет Екатерина Кирчак, знает, что в июне к ней придет любовь, хотя   понимает, что молодость позади. Она разглядывает в метро старух. Ей кажется, что их морщины вот-вот появятся на ее лице, которое теперь прикрывает широкополая шляпа. Она как убежище для мятущейся души.  Муж Тани по фамилии Иванов (тот самый из жизни Оли Мухиной) в исполнении Игоря Балалаева в какие-то мгновения напоминает брутального, но нежного Хавьера Бардема. Но только на мгновение. А потом оказывается усталым советским мужчиной в старомодном пальто.  Девушка (Алла Онофер) – нереально тоненькая,  хрупкая как статуэтка — отражение Тани. Она тоже чего-то ждет. Здесь все слегка влюблены. Муж Тани в – Девушку, а она немного в него. Сын Тани – Мальчик – тоже любит Девушку, но предложение сделает взрослой Зине, любви которой жаждет Охлобыстин. Но он переменчив как ветер. Вчера интересовался Зиной, а сегодня думает о другой женщине. Каждый здесь мечтает о выходе в космос. Все вместе герои вслушиваются в стук колес куда-то мчащегося поезда, улавливают чужое дыхание и  запахи, едят куриные ножки, выбрасывая кости в мусорный бак.  Все  соткано из полутонов, обрывков фраз, послевкусия разговоров и взглядов. А это так труднодостижимо. 

В небольшом пространстве флигеля зрители располагаются в опасной близости к актерам. Вот они перед нами, а за их спинами —  окна  веранды, скрывающие  чужую странную жизнь. Мы можем  заглянуть в окно, увидеть стол, диван. Герои появляются оттуда и возвращаются назад, как в зазеркалье,  оставляя легкий флер воспоминаний. 

Маугли
ПРЕМЬЕРА

Зимой 1920-го года в Мамоновском переулке спектаклем «Маугли» Генриетты Паскар был открыт первый профессиональный театр для детей. В свой сотый сезон, после реконструкции, МТЮЗ открывает большую сцену премьерой спектакля «Маугли» в постановке Вячеслава Игнатова и Марии Литвиновой.

Красочный, изобретательный, полный танцев, сражений и жизненной силы, этот современный «Маугли» захватывает воображение. Артисты управляют огромными куклами, сделанными одновременно как ритуальные маски животных и как роботы-трансформеры, работают в сложносочиненном пространстве, поют, отчаянно дерутся. Братство и предательство, жажда власти, любовь и преданность, животный страх перед могуществом человека, мощь и хрупкость, красота и опасность – все эти вечные темы обрели небывалую зрелищность. Спектакль говорит с залом на языке визуальной культуры, единственном, быть может, языке, которым владеют все, вне зависимости от возраста, пола и опыта.

Последняя лента Крэппа
ПРЕМЬЕРА

Одинокий старик Крэпп сдувает пыль с магнитофонных лент. Перед ним – вся его жизнь, упакованная в картонные коробки. Всю жизнь он вёл дневник, наматывая свой голос на катушки кассет. И теперь, садясь за стол, он каждый день включает эти записи, чтобы горько насмехаться над никчёмностью прожитых часов и дней, чтобы отчаянно попирать бестолково мелькнувшие годы. Всё – мусор, всё – шелуха, всё – суета и бессмыслица.

Но вдруг его взгляд застывает. Его привычная ухмылка сходит с лица. Вдруг в воздухе повисает что-то, что становится больше этой белой комнаты, что-то, что стоит всех его седых волос. Обрывок ленты, каких-то пять минут счастья вмиг перевешивают и навсегда определяют всё, чем жил и не жил этот человек.

Ольга Федянина «Поставлено не по адресу»

Газета «Коммерсантъ» №18 от 03.02.2021

Кама Гинкас поставил в камерном пространстве своего театра («Сцена во флигеле») спектакль «Где мой дом» по пьесе молодого драматурга Сергея Давыдова «Республика». События недавнего прошлого (пьеса представляет собой монологи русских беженцев из Таджикистана) драматург и режиссер используют как проекцию вечных тем и сюжетов, но в результате создается впечатление анахронизма, считает Ольга Федянина.

Сергей Давыдов написал «Республику» в 2019 году, в 2020-м пьеса вошла в шорт-лист «Любимовки», а несколько дней назад заняла второе место на конкурсе современной драматургии «Кульминация». Кама Гинкас дает своей постановке новое название — «Где мой дом» — и отправляет героев, как он это время от времени делает, в камерное пространство, «белую комнату», не предполагающую почти никакого внешнего антуража. Здесь есть только люди и только слова. Молчаливый мрачный человек (Руслан Рафаелов) напишет красной краской на фанерной заглушке, загораживающей окно, слово «Родина», потом заглушку уберут, в окно сначала постучатся снаружи, а потом через него пролезут в пространство сцены три фигуры.

Ольга (Виктория Верберг), Данил (Илья Созыкин) и Ярослава (Полина Одинцова, в другом составе — Евгения Михеева) — русские беженцы из Таджикистана. В результате политических перипетий 1990-х годов они становятся нежеланными и в Таджикистане, где они родились и выросли, и в России, формально называющей себя их исторической родиной. Пьеса Сергея Давыдова состоит из монологов, в которых восстановлены события и обстоятельства, предшествующие вынужденному бегству героев и непосредственно следующие за ним.

Смиренная, немножко «не от мира сего» Ярослава Полины Одинцовой, кажется, так и не поймет, за что ей это все — может быть, именно непонимание и спасает ей жизнь. Данил Ильи Созыкина по ходу своего рассказа эволюционирует из «настоящего мужика» во всхлипывающего невротика. Самое яркое в этом трио — трагическая клоунада Виктории Верберг, глядя на ее Ольгу, «сотрудницу Министерства культуры республики Таджикистан», думаешь, как хотелось бы однажды увидеть эту актрису в пьесе Людмилы Петрушевской. Все трое убедительно и последовательно раскладывают партитуру своего изгойства на разные эмоциональные и психологические регистры.

Остается понять, почему все происходящее производит впечатление странного анахронизма.

Понятно, что выбранное время и место действия — лишь отправной пункт для размышления об истории человеческого изгойства и трагедии человеческой бездомности. Но, коль скоро место и время указаны конкретно, уместно спросить: почему театральный поезд Давыдова и Гинкаса отправляется именно из этого пункта?

Со времени таджикских событий 90-х по России и по всему миру прошли — и продолжают идти — караваны беженцев, переселенцев, гастарбайтеров. Почему Таджикистан — не Сирия, не Балканы, не Грузия, не, не, не?.. Ничто в тексте Сергея Давыдова, который в год душанбинских погромов еще не родился, не указывает на его специальную связь с этой местностью и этой эпохой. Положа руку на сердце, в написанных им монологах нет неожиданного ракурса, особенно острого взгляда или зашкаливающей искренности. Истории персонажей гораздо беднее и бледнее того, что каждый из нас узнал за последние 30 лет о возможностях «человека разумного» травить, унижать и гнать себе подобных. К тому же Ярославу, Данила и Ольгу не связывают между собой ни отношения, ни драматическая ситуация, зритель — их единственный слушатель и адресат. И из-за этого не только пункт отправления, но и пункт назначения спектакля оказывается под вопросом. Если он к кому-то и обращен, то, вероятно, к той части публики, которая, просто по возрасту, не имеет представления о событиях тридцатилетней давности. Но какое отношение к этой публике имеет все услышанное? В сегодняшний день ни пьеса, ни спектакль не заглядывают, как будто бы намеренно останавливая часы.

В «бумажном», то есть текстовом, варианте «Республика» Сергея Давыдова — не столько пьеса, сколько документальная поэма в трех монологах, написанная верлибром. Вероятно, экспертов драматургических конкурсов, высоко ее оценивших, «Республика» впечатлила именно этим сочетанием. Но когда строчки превращаются в человеческие фигуры, а поэтические цезуры — в сценические паузы, из текста, претендующего на актуальность и философскую глубину, лезет ложная многозначительность и литературная условность.

Кама Гинкас по свойству своей семейной истории и личной биографии, которая начиналась в Каунасском гетто в 1941 году, слишком хорошо знает, что такое быть преследуемым, изгоем. Наверное, в пьесе Давыдова он услышал горькие мотивы одиночества и бездомности, которые с античных времен, увы, не утрачивают своей актуальности. Но влезшим через окно недавней истории во вневременную «белую комнату» литературным персонажам Сергея Давыдова не под силу превратиться в новых Энея, Эдипа или Медею. Может быть, для этого прошло еще недостаточно времени после их бегства.

Зоя Бороздинова «Россия для грустных»

«Экран и сцена»
№ 2 за 2021 год

Спектакль Камы Гинкаса по пьесе Сергея Давыдова “Республика” о русских беженцах из Таджикистана, в начале 1990-х вынужденных искать новую Родину в России, называется “Где мой дом”. Именно так, без вопросительного знака. Интонация задается сразу: не дискуссия, не риторический вскрик в пустоту, но фиксация бездомности, бесприютности.

В маленькой белой коробке тюзовского флигеля – картонка, табуретка, кисть с длинной деревянной ручкой и пластиковая банка от клея ПВА. Прямоугольник окна заклеен чистым бумажным листом. Входит человек в синей рабочей куртке (Руслан Рафаелов) и молча, неспешно, размашисто малюет на белом поле ватмана сочно-красные буквы, складывающиеся в слово “Родина”. В окно настойчиво стучат с другой стороны, с заваленной густым снегом улицы. Плакат приходится снять и прислонить к стенке – здесь он, истекающий кровавыми струйками невысохшей краски, будет стоять как восклицательный знак в конце любого обращения к России.

Окоченевшими от злого московского января пальцами Ярослава (Евгения Михеева) открывает форточку, отпирает щеколду и пролезает внутрь. Она – почти ребенок, тонконогая, напуганная девчонка, школьницей пережившая ужасы вооруженного внутриэтнического конфликта в Таджикистане. Актриса так по-детски интонирует, с таким азартом произносит текст о страшном и жестоком, что рассказ про гражданскую войну (боевики, захват школы террористами, танки) кажется описанием увлекательной игры в казаки-разбойники. Нуждающаяся в человеческих объятиях, в ласке и тепле, она постоянно что-то обхватывает: цветастый пакет, кулек одежды, старый чемодан.

Ольга (Виктория Верберг) постарше, в начале войны она уже работала на высокой должности в министерстве культуры. Потеряв все, кроме чувства собственного достоинства, она, амбициозная и многого добившаяся, вынуждена начинать с нуля. Ольга исповедуется горячо, страстно. Верберг виртуозно переходит от тихой озлоб-ленности героини к громогласной ярости. Гневается, с остервенением говорит о несправедливости, с ненавистью о тех, кто ее обманывал, с горечью о тех, кого не удалось спасти. Вспоминая о моментах своей беспомощности, она не плачет и не жалуется – негодует. Лишь на несколько коротких мгновений Ольга превращается из железобетонной женщины в растерянную молодую девушку и пишет пальцем на стене невидимые ясные слова, будто по недоразумению утратившие смысл – “родина”, “свобода”.

Все, что она сумела увезти, хранится в железном кофре, который вытаскивается на сцену с лязгом. Он как прошлое – о него спотыкаются, на него опираются, его пинают. Но ближе к финалу его переворачивают и открывают, а внутри – ничего… Ольга залезает в металлическое нутро контейнера и держит руками крышку, запираясь от всего мира, смотря на окружающих через узкую щель.

Еще один эмигрант, Данил (Илья Созыкин), крепкий мужчина, время от времени согревающийся глотком из бутылки, упрятываемой во внутренний карман толстой зимней куртки. Персонаж актера Ильи Созыкина не стесняется плакать, кричать во весь голос, бить кулаком о стены. Его эмоциональный рассказ об унижениях, драках, абсурдной невозможности получить гражданство перерастает из личного монолога в обращенное в зал обвинение. Он, почти захлебываясь гневом, кричит о том, что за красивой фразой “Своих не бросаем” кроется тотальное безразличие к конкретным людям.

Кама Гинкас так выстроил спектакль, что главное здесь – актеры, и ничто не отвлекает зрителей от их текстов – нет яркого визуального ряда, нет навязчивого музыкального сопровождения. Лишь иногда заплачет о чем-то многоголосый церковный хор, да упадут несколько грустных фортепианных аккордов.

Сначала все трое заняты собой, им важнее высказаться, а не выслушать. Только Ярослава все жмется к другим, ища если не поддержки, то хотя бы понимания. Но нет сил сопереживать и сочувствовать чужим бедам. Герои почти не соприкасаются, иногда будто нарочно друг друга не замечают, но чем дальше, тем теснее становится их круг, тем быстрее передается слово от одного к другому, и все истории сплетаются в одну, общую.

Многие, вскользь в ней упомянутые, были покалечены и убиты. Эти трое – выжили, но так и не стали “своими”. Отсюда их мечта, неразборчиво записанная на мятой бумажке, греза о стране, где нет коренных и приезжих, где “Свобода” и “Возрождение” не превращаются в “Режь!” и “Убивай!”, где никто давит властью титульной нации, где за восемь зимних месяцев нельзя замерзнуть даже в хлипком демисезонном плаще, где дом везде, лишь бы была зарядка телефона. И вдруг в выстуженную комнату врывается песня Beatles “Carry That Weight” – саундтрек этой утопии, в которую и героям и зрителям так хочется поверить.

Светлана Хохрякова «Гранаты из кружева»

МК
18.01.2021


Во флигеле Московского ТЮЗа состоялась премьера спектакля «Где мой дом» в постановке Камы Гинкаса по пьесе драматурга из Тольятти Сергея Давыдова «Республика». Он — о русских, вынужденных в 90-е бежать из Таджикистана, где они родились и выросли, и ехать в незнакомую Россию, где прежде не бывали и никому не нужны. 

Кама Гинкас предварил спектакль словами: «Каждому нужна мама. Каждому нужен дом. Дом, в котором тепло, в котором тебя ждут и любят. У каждого есть Родина. Не страна, не государство, а Родина. То есть место, где ты родился. Но ведь нужна, и даже просто необходима Страна, то есть Государство, то есть НЕЧТО ещё более абстрактное. НЕЧТО такое, что всё для тебя сделает. Позаботится о тебе. Страна справедливая, честная, в которой, ты знаешь, тебя защитят». В свете последних событий его слова приобретают буквальный смысл.

Все происходит словно в белом кубе. Белые стены, белый пол — любимое пространство Гинкаса. За окном появляются замершие люди. Они смотрят на нас, а потом влезают через форточку, покидая реальный заснеженный двор, принося с собой свежий воздух и холод. Перед началом спектакля зрителям выдают запечатанные в целлофан продезинфицированные пледы. Кама Гинкас в медицинской маске выходит к 15 зрителям – больше не позволяет антиковидная рассадка — и просит в них укутаться. «Накиньте плед, — обращается он ко мне, — Мы в России. Мороз». Через несколько минут действительно станет  холодно, когда актеры вывалятся к нам с мороза и окажутся в стерильном сценическом пространстве, где только на щите красной краской, как кровью, персонаж, именуемый Человеком с кистью, камнями и лопатой, напишет: «Родина». 

Гинкас не ставит современных пьес, поэтому его обращение к творчеству молодого драматурга само по себе удивительно. Сергей Давыдов – участник фестиваля «Любимовка», конкурса «Ремарка», других акций новой драмы. Его пьесы не раз ставились, а «Республика» уже существует как аудиоспектакль Александра Вартанова. Сергей Давыдов из Тольятти, и одна из его героинь именно туда  приедет,  чтобы начать новую жизнь, победить Россию и войну, сидеть в цинковом ящике, как в гробу. Примерно в таких привозили в Россию парней из Афганистана. Он граничит с Таджикистаном, и 16-летняя душанбинка Ярослава, тоже покинувшая родину,  вспомнит,  как играла в таджикском дворе с  афганскими детьми. 

Здесь три персонажа с историей — бывшая сотрудница министерства культуры Таджикистана Ольга, скитающаяся по чужим квартирам в России (Виктория Верберг), молоденькая Ярослава с допотопным чемоданом, наполненным спелыми гранатами (Евгения Михеева), Данил (Илья Созыкин), которому тоже придется хлебнуть лиха, как только в Таджикистане поднимется народная волна, и русских начнут истреблять. Актеры находятся в опасной близости к зрителю. Малейшая неточность, актерский наигрыш, которого почти никому не удалось избежать, повышенный сверх меры голос там, где больше подошел бы шепот, способны свести на нет все усилия режиссера. По счастью, таких мгновений не так много.  

В начале 2000-х вышел документальный фильм «Другие русские» Майрам Юсуповой и Марины Некрасовой об исходе русских из Таджикистана. Рожденные в СССР, они не бывали в России, но вынуждены были в 90-е туда бежать, спасая жизнь. Бросали квартиры, выменивали их на авиабилеты — лишь бы  вылететь в Москву. 

Герои фильма вспоминали, как  на улицы Душанбе хлынула толпа, отбиравшая ценности, вырывавшая из ушей серьги «с мясом». Начиналась гражданская война, разжигалась ненависть к русским. Прозвучали первые выстрелы,  пролилась кровь. Русскими в одночасье стали называть всех представителей не титульной нации. Им вслед неслись слова: «Езжай своя Россия». На новой родине они ютились в не приспособленных для жизни садовых домиках, кочевали по чужим углам, начинали  все с нуля. А потом пространство СССР сузилось до территории России, куда хлынул поток коренных народов  постсоветских республик, включая Таджикистан.  

Примерно в то же время Кама Гинкас поставил в МТЮЗе «Сны изгнания» о Марке Шагале, но больше о собственном детстве. Это были его собственные сны, в которых была незабываемая сцена потрошения младенцев-пупсов с пейсами. Взрослые разрывали их на части, вырывали руки, ноги, головы. Гинкас  сам прошел в раннем детстве ад литовского гетто, знал, про что говорит. Это был спектакль о судьбе еврейского народа – не лобовой, метафорический. Теперь Гинкас все называет своими именами без всяких условностей.  По окончании представления он  вышел с корзинкой, наполненный  гранатами, напоминавшими вологодское кружево. Каждый создатель спектакля получил подарок. А на полу так и лежали красные бутафорские гранаты, выпавшие из старого чемодана. Они выглядели как сгустки крови на белой поверхности. 

Алёна Карась «Снежная родина»

Блог ПТЖ
23 января 2021г.

Кама Гинкас впервые со времен «Вагончика» обратился к современному тексту.

«Республика» — у этого названия пьесы Сергея Давыдова такая степень нейтральности, которая показалась Каме Гинкасу неуместной. В его взвинченном, предельно экспрессивном спектакле речь идет о людях, дважды переживших утрату дома. Сюжет пьесы посвящен событиям начала 90-х годов в Таджикистане, когда обретение национального самосознания и суверенитета обернулось погромами и едва ли не геноцидом, когда калечили, насиловали и убивали жителей «русских кварталов». Гинкас повысил эмоциональный градус рассказа, заменив обобщенное название на прямой вопрос, обращенный к каждому из нас: «Где мой дом?»
Обо всем этом молодой, но уже хорошо известный драматург знает не понаслышке. Сергей — первый из нескольких поколений своей семьи, кто родился в России, в Тольятти. Раньше мы все рассуждали о феномене «тольяттинской драматургии» и вообще о том, почему «новая драма» писалась и пишется на окраинах обрушившейся империи. А теперь к этому феномену присоединился, кажется, еще один — поколение постпамяти, тех, кто сам не пережил, но вынужден осмыслить все пережитое родителями.

Его предки жили на южных границах империи, в Таджикистане. Вынужденные когда-то (как многие, чаще всего не по своей воле) покинуть свою родину, они обрели новый дом и мирно жили там, пока таджики, спровоцированные неизвестно кем и зачем (не будем вдаваться в опасную конспирологию), стали уничтожать тех, кто имел хоть какое-то отношение к «старшему брату».

В названии «Республика» скрывается какой-то не до конца проявленный смысл, касающийся судеб такого типа правления, при котором граждане имеют личные и политические права. Ни о каких правах в истории распада СССР не может быть и речи. Кама Гинкас вольно или невольно заменяет слово республика на слово родина, более эмоциональный и мифологизированный конструкт. Пьеса написана на основе документальных рассказов тех, кого постигла судьба беженцев и кто в одночасье потерял две родины — Таджикистан и Россию. Одна родина изгоняла, другая — отталкивала, в одной их считали русскими, в другой — таджиками (как говорит в пьесе девочка Ярослава: «Россия мне так объяснила / ты говоришь не по-нашему Ярослава / ты говоришь будто чурка с акцентом / кишлак ляган дастархан езжай обратно в свой Таджикистан / вот так мне сказала Россия»).

Новые республики на обломках СССР формировали новые параметры понятия родина, а люди гибли или с трудом выживали под обломками укреплявшихся национальных самосознаний, родин… Все в равной степени мечтали о свободе, достоинстве, суверенитете, и для каждой республики это обернулось кровью, нищетой и войной. Всем предстояло в полной мере осознать свою постколониальную судьбу, а России — еще и принять ответственность за жизнь 25 миллионов русских, которые оказались не нужны новым суверенным государствам. Но Россия не захотела, да и не смогла принять их судьбу как свое «общественное дело» (таково, напомню, значение слова «республика»), а своих бывших соотечественников воспринять как репатриантов.

Кама Гинкас отозвался на этот текст с особой страстностью. Из-под спуда боли, сквозь звучащую из динамика православную молитву всплывает какое-то давнее воспоминание — финал «Вагончика», поставленного Гинкасом в начале 80-х по документальной повести Нины Павловой: «Любитеся!..» — самозабвенно пел дребезжащий голос смоленской старухи, и звучал он как отчаянная мольба о добре в страшном мире. Кажется, с тех пор Гинкас к такому жестокому документальному материалу не обращался.

Здесь молитва тоже звучит контрапунктом к трем страшным рассказам о пережитом в Душанбе в начале 90-х. Всем входящим в комнату флигеля в Мамоновском переулке выдают запакованные пледы с надписью «Аэрофлот». Они нужны для тепла, потому что персонажи спектакля входят к нам прямо с морозной улицы. Но не столько для тепла нужны пледы, сколько для того, чтобы сделать всех нас частью того самолета, на котором спасались от геноцида герои пьесы Сергея Давыдова. Прилетевшие в Россию, они войдут в нее через оледеневшее окно, на котором «человек с кистью, камнями и лопатой» (Руслан Рафаелов), похожий на кавказского гастарбайтера, напишет красной краской кровавое слово «Родина». Оно разделит жизнь этих троих — работника Министерства культуры Таджикской ССР Ольги (Виктория Верберг), девочки Ярославы 14 лет (Полина Одинцова) и мальчика Данилы 16 лет (Илья Созыкин) — на до и после, на там и тут, подарит спасение, но не даст любви.

Гинкас как всегда безжалостен к своим зрителям и актерам, и все же здесь возникает какой-то иной уровень сострадания. Сострадание позволяет нам идентифицировать свою судьбу с судьбами этих беженцев. И хотя мало кто в зале знает про ту войну, история предавшей родины оказывается универсальной. Глотая утешительную водку, плачет навзрыд уже взрослый и, кажется, вполне крепкий мужчина Данил; и Ольга сорванным голосом почти шепчет про своих предков, с двадцатых годов, после репрессий и ссылок, мечтавших вернуться в мифическую, неведомую Россию; и девочка Ярослава, так похожая на таджичку, повторяет и повторяет — точно в фильме «Небо над Берлином» (помните — «когда ребенок был ребенком»?): «Пока войны еще не было…» И в наполнившуюся зимним холодом комнату Человек с кистью и камнями втаскивает тяжелый металлический контейнер для мебели. Он же — груз 200, возможно, для сына Ольгиной подруги. Или для тысяч таких же мальчиков, погибших в бесчисленных конфликтах на окраинах распавшейся страны. Или для самой Ольги, которая так страшно замерзала на своей новой снежной родине. В какой-то момент Виктория Верберг ложится в контейнер и закрывает крышку — жест холодного, бесчувственного отчаянья.

«Снег» — называется первая часть этой истории, и вспоминается снег из булгаковского «Бега» и черный снег, который наполнял пространство «Собачьего сердца», поставленного Генриеттой Яновской в самом начале перестройки, еще до развала Союза, когда казалось, что нужно поскорей всем дать суверенитет:
и мы все этого сильно хотели
мы об этом мечтали — свободе
а кто тогда не мечтал и не верил
в свободу
в девяностом году?

Шаг за шагом, краска за краской, камень за камнем погружает нас Гинкас в страшные сны о чьем-то прошлом (будущем? настоящем?). Сергей Давыдов остраняет боль свободным стихом, или рифмованной прозой, но режиссер ее не хочет унять. Он, напротив, дарит нам удар за ударом, и девочка Ярослава с постоянно дрожащими уголками губ, так, что не разобрать — плачет или рыдает, — говорит о пережитом ужасе как типичный травматик: «Мне было очень смешно, ведь так не бывает».

только лететь / только лететь / и если ты хочешь лететь / придется отдать часть того / что у тебя есть.

Боль, которой хочет наделить нас Гинкас, похожа на вытесненную травму. Она выползает медленно, по мере набора высоты. Вновь эти сны изгнания (так назывался спектакль Гинкаса о Марке Шагале), и это изгнание длится. И нет ему конца. Потому что родина — такой конструкт, который всегда предаст… Будут ее звать Россия, Таджикистан или как-то по-другому, она потребует полной гибели всерьез. Упаковать бы ее в контейнер. Но и тогда она будет болеть, как детская травма. Как обида на мать, которая всегда будет виновата, если что-то пошло не так

…моя страна самая большая в мире / и в этой стране / нет своих и чужих / в этой стране / нет коренных и приезжих, / русских, нерусских / в моей стране / все так и остались / чужие…

Таня-Таня
ПРЕМЬЕРА

Жизнь на верандах летних дач, за прозрачным кружевом занавесок, уютная и загадочная, чья-то чужая жизнь – кажется такой привлекательной.  Такой счастливой. Но лишь из окон проносящихся мимо поездов.

Лёгкость, невесомость этой чужой жизни, бесконечные разговоры ни о чём, влюблённости, полуулыбки и скоро брошенные взгляды – лишь тонкий покров, за которым маются и требуют любви и ищут смысла жизни прекрасные потерянные люди.   

Обессилевшие от любви и слёз, от объяснений и ревности, они застряли где-то между Чеховым и Хармсом.  Ни у жизни, ни у любви нет ни логики, ни закона. Стремительный поток полон водоворотов и порогов, и он несёт жизни, словно упавшие в воду веточки, словно упавшие листики, словно упавшие девочки, словно упавшие мальчики.

С премьерой!

Поздравляем с премьерой спектакль «Где мой дом»! Режиссёра Каму Гинкаса, автора пьесы Сергея Давыдова, артистов Викторию Верберг, Илью Созыкина, Евгению Михееву, Полину Одинцову, Руслана Рафаелова и всю команду, работавшую над выпуском. Ура!

Слава Шадронов «Я победила Россию»

16.01.2021

Интересуясь творчеством Камы Мироновича, я знаю, конечно, что когда-то Гинкас ставил Розова, Коковкина, Галина и даже инсценировал газетную статью журналистки Нины Павловой, если вспоминать знаменитый «Вагончик» — лично мне, впрочем, нечего вспоминать, я этих спектаклей не видел, а на момент премьеры некоторых даже не родился; «мой» Гинкас — это постановки по Достоевскому, Чехову, Пушкину в основном, хотя не только, и по Уайльду, и по Уильямсу… но все равно общий вектор понятен…; из новейшей зарубежной драматургии на ум приходит разве что американский «Ноктюрн» безвестного Адама Раппа и французские «Вариации тайны» полубульварного Эрика-Эммануэля Шмитта (Эдварда Олби я не считаю, хотя когда «Кто боится Вирджинии Вулф?» выпускали в МТЮЗе, автор еще был жив); а последним ныне живущим русскоязычным драматургом, к которому обращался Гинкас, кажется, до сих пор оставался Даниил Гинк, да и то как автор «К.И. из «Преступления» на основе сюжетной линии романа Достоевского (сын Камы Гинкаса и Генриетты Яновской, вскоре сменивший вместе со страной проживания и род деятельности радикально), и прошло с тех пор, между прочим, больше четверти века. Поэтому сам факт, что Кама Гинкас взялся за свежий опус тольяттинского автора Сергея Давыдова «Республика», как она в оригинале называется — несколько удивителен… И неожиданность не в том, что Гинкас для пьесы находит какие-то совсем уж новые, небывалые формальные приемы, а в том как раз, что типичные, характерные черты стиля Камы Гинкаса, узнаваемые интонации и жесты его актеров, прилагаются к материалу вроде бы из параллельной театральной реальности, уместному в театре.Док, ну в «Практике», на худой конец в МХАТе им. Горького — а в МТЮЗе менее предсказуемому, чем где-либо еще.

События пьесы 28-летнего Сергея Давыдова отсылают к 1990-му году как к отправной точке: Таджикистан, Душанбе, всеобщее воодушевление надеждами на перемены, возрождение, освобождение и т.п. быстро приводят к гражданской войне в республике (и во многих других, помимо Таджикской ССР, просто здесь речь предметно ведется о вещах очень конкретных), а фактически к геноциду русскоязычного населения, к вынужденной его эмиграции, вернее бы сказать, «репатриации», если б «историческая родина» принимала русских беженцев из Таджикистана чуть менее враждебно, нежели их настоящая, но за «своих» не признавшая «родина». С одной стороны, то есть, пьеса и как бы «историческая», и «социальная», злободневная, коль скоро затрагивает проблемы ксенофобии, миграции и т.п.; с другой, велик соблазн в спектакле Гинкаса по пьесе Давыдова увидеть больше Гинкаса, чем Давыдова — универсальные гинкасовские темы, сюжеты, идеи, которые я некоторое время назад пробовал очертить в статье для журнала «Вопросы театра»:

http://theatre.sias.ru/upload/voprosy_teatra/2018_1-2_93-112_shadronov.pdf

И действительно: персонажи Гинкаса, берется ли он за Достоевского или за Олби, непременно жаждут «переступить границу» — выйти за рамки дозволенного законом, обществом, моралью, наконец, природой… и, если угодно, Богом… Очевидно, что герои спектакля по пьесе Давыдова тоже границу пересекают и даже буквально — географическую, государственную; они, утратив прежнее благополучие (а русские в национальных советских республиках там почитались за привилегированный слой как по отношению к местному, кореннму населению, так и в сравнении с русскими, прозябавшими в России позднего СССР, изнемогавшей от дефицита), бегут из едва обретающего независимость Таджикистана, где стали «чужими», в «свою» страну, в Россию, где оказываются не менее чужими — типичный гинкасовский неразрешимый парадокс налицо… Перед заходом в зал «флигеля» зрителям выдают пледы с логотипом авиакомпании — может, просто других или получше не нашли, но хотя в начале спектакля и правда открывается окно на улицу (а нынче не май месяц и мороз будь здоров за окном), все-таки жизненной необходимости в том явно нет (ее, по крайней мере, еще меньше, чем в пледах на «Месяце в деревне» Егора Перегудова, где от постоянной сырости впрямь того гляди заломит кости…), но, возможно, есть целесообразность художественная, символическая: пересечь границу «по земле» герои не могут, Узбекистан не пропускает; они вынуждены лететь самолетом — а рейсы редки, и вылет связан с трудностями, с унижениями, с обязательными поборами; один из героев, Данил, работает в аэропорту прежде, чем сумеет уехать из Таджикистана, так что волей-неволей и публику театр «приглашает в полет», не обещая, впрочем, повышенной комфортности.

Театр Камы Гинкаса вообще неблагостный, некомфортный, даже если речь идет о мелодраме типа «Вариации тайны», а тут — о гражданской войне и о беженцах… Помимо трех основных героев, перебивающих и дополняющих друг друга монологами, в спектакле присутствует не предусмотренный драматургом четвертый, в программке обозначенный как «человек с кистью, камнями и лопатой» (Руслан Рафаелов): прежде, чем трое русских поведают, как они едва унесли ноги от таджиков, он, напоминающий отчасти таджикского либо еще откуда-нибудь приехавшего гастарбайтера-дворника (которых еще недавно в Москве были тысячи… сейчас, допустим, стало меньше в силу известных обстоятельств), на закрывающем окно щите красной краской — только что не кровью — напишет слово «Родина».

Для «русских» из Таджикистана «родина» тоже, понятно, выйдет «уродиной»: Ольга, бывшая работница минкульта Таджикской ССР (Виктория Верберг), после того, как брошенную в Душанбе квартиру вместе с домом разбомбили, окажется в России — в Тольятти (откуда и сам драматург родом) — без жилья, едва найдет работу; в чем-то полегче, видимо, устроилась Ярослава (Полина Одинцова), которой на момент развала СССР было 16 лет, вчерашняя школьница себя в России, похоже, нашла, но, как она выражается,  «жить вообще бывает так трудно, холодно и невкусно… и это и значит как бы быть русским». Как ни странно, наиболее уязвимым, слабым и чуть ли не слезливым из троих кажется единственный мужчина Данил (Илья Созыкин), ему, чтоб продолжать рассказ, необходимо постоянно отхлебывать из чекушки. Рассказы, чего уж там, серьезные, страшные, местами с душераздирающими подробностями… — проломленные головы, выбитые глаза… ну да чего перечислять… Однако предметные и пластические образы, придуманные режиссером поверх текста — ярче и работают сильнее, чем журналистская точность и публицистическая острота описанных словами деталей: когда из открывшегося чемодана Ярославы рассыпаются гранаты (плоды, не оружие), или когда Ольга забирается в цинковый ящик, ее прикрывают там и словно до поры забывают о ее присутствии… (планировалась или нет, а возникает ассоциация с гробами из сопредельного с Таджикской СССР воюющего уже тогда Афганистана…) — режиссерским «ремаркам», на контрасте с прямолинейной суровостью материала, как обычно у Гинкаса, присущ сарказм, иногда доходящий почти до клоунады (хотя и заметно меньшей степени, чем по отношению к прозе Достоевского или Чехова — драматургия Давыдова, наверное, такого градуса «остранения» могла бы и не выдержать).

«Я победила войну, я победила Россию» —  подводит предварительный итог своей «одиссеи» — на правах самой зрелой, и летами, и с точки зрения пережитого опыта, героиня Ольга; но жизнь героев, теперь уже в России — а возможно, это вовсе не конечный пункт их пути (ну да, и они тоже «по дороге в…») — продолжается, значит, продолжается и война; война каждого из них (и из нас) — за существование, за выживание; война, борьба, вражда стран и народов (и тут снова кстати вспомнить — а он и не дает про себя забыть — о «человеке с кистью, камнями и лопатой», который из «свой» страны тоже вынужден отправиться в «чужую» — еще недавно страна была одна, общая — чтоб элементарно прокормиться…); невозможно победить в этой войне; странствию, бездомью людскому — края нет, и это уже, при всей конкретике пьесы, выход на обобщения неизбежный; а измененное в итоге к премьере по сравнению с пьесой и даже с рабочим (изначально «Мы хотим домой» стояло на сайте) название спектакля «Где мой дом», в отличие хотя бы от «Кто боится Вирджинии Вулф?» — даже не риторический вопрос, предложение не вопросительное — без соответствующего знака в конце — но будто потерявшее синтаксически главную часть придаточное обстоятельства места: грамматика формально требует «присоединиться», приклониться — а по сути не к чему, некуда.

Где мой дом
ПРЕМЬЕРА

Каждому нужна мама. Каждому нужен дом. Дом, в котором тепло, в котором тебя ждут и любят. У каждого есть Родина. Не страна, не государство, а Родина. То есть место, где ты родился. Но ведь нужна, и даже просто необходима Страна, то есть Государство, то есть НЕЧТО ещё более абстрактное. НЕЧТО такое, что всё для тебя сделает. Позаботится о тебе. Страна справедливая, честная, в которой, ты знаешь, тебя защитят.

Кама Гинкас

СПИСОК УЧАСТНИКОВ, ПРОШЕДШИХ НА МАСТЕР-КЛАСС ИГОРЯ ГОРДИНА:

Болгов Иван
Галютина Наталья
Глушенкова Александра
Егоров Михаил
Жуков Владимир
Исмайлов Намик
Калинина Анна
Карпеко Роксолана
Кириллова Нина
Королева Наталия
Моисеева Ольга
Мурзабеков Феликс
Немец Анастасия
Пенушкина Анастасия
Щербакова Надежда

28 декабря, 15:00
Театр МТЮЗ

МОДЕРАТОР ВСТРЕЧИ КАМА ГИНКАС

Ждём вас!

Фото Елены Ляминой

Артист и режиссёр: проблема или коллизия

28 ДЕКАБРЯ В 15:00
МАСТЕР-КЛАСС ИГОРЯ ГОРДИНА

«Опыт работы с режиссёрами: Г. Яновской, К.Гинкасом, Э.Някрошюсом, И.Вырыпаевым, В.Рыжаковым, К.Богомоловым, Т.Кулябиным, И.Керученко, М.Угаровым, З.Бузалковска, Я. Гырдевым и др».

Участниками мастер-класса могут стать артисты и режиссёры, студенты и выпускники.

Торопитесь занять своё место, их очень немного!

Подать заявку можно, пройдя по ссылке

Ждём вас в театре!

Сегодня 14 декабря.

14 декабря 1825 года на Сенатской площади в Санкт-Петербурге произошло Восстание декабристов.13 июля 1826 года пятерых повесили. В ночь перед казнью Сергей Муравьев-Апостол написал в Петропавловской крепости письмо брату:

«Любезный друг и брат Матюша… Я испросил позволения написать к тебе сии строки как для того, чтобы разделить с тобою, с другом души моей, товарищем жизни верным и неразлучным от колыбели, также особливо для того, чтобы побеседовать с тобою о предмете важнейшем. Успокой, милый брат, совесть мою на твой счет.Пробегая умом прошедшие мои заблуждения, я с ужасом вспоминаю наклонность твою к самоубийству, с ужасом вспоминаю, что я никогда не восставал против нее. Милый друг Матюша! Никогда, ни в каком случае человек не имеет права посягнуть на жизнь свою. Ужасаюсь от сей мысли. Вообрази себе, что мать наша, любившая нас столь нежно на земле, теперь же на небеси чистый ангел света, лишится навеки принять тебя в свои объятия. Нет, милый Матюша, самоубийство есть всегда преступление. Я кончаю письмо, обнимая тебя заочно с тою пламенною любовью, которая никогда не иссякала в сердце моем. Прощай, милый, добрый, любезный брат и друг Матюша.

Кронверкская куртина. Петропавловская крепость. Ночь с 12 на 13 июля 1826 года».

Эти слова звучали в спектакле «Казнь декабристов».


14 декабря 1989 года умер Андрей Дмитриевич Сахаров.

СПИСОК УЧАСТНИКОВ, ПРОШЕДШИХ НА М/К ЮРИЯ БУТУСОВА:

Антонова Мария
Бицо Руслан
Булатов Валерий
Галанина Анастасия
Ганькина Кристина
Гусева Екатерина
Зитева Юлиана
Исмайлов Намик
Калинина Анна
Карпеко Роксолана
Комаровский Андрей
Котвицкая Татьяна
Мурити Александр
Самсонова Мария
Солянкина Мария

8 декабря в 19:00
МТЮЗ, сцена «Игры во флигеле»
Ждём вас!

М/К Юрия Бутусова

Итак, мы обещали что-то придумать, и мы придумали. У вас есть ещё одна возможность попасть на м/к Юрия Бутусова:
🔸8 декабря, сцена «Игры во флигеле»
🔸Обращаем ваше внимание, это режиссёрский мастер-класс, принять участие могут только режиссёры — студенты и выпускники.
🔸Переходите по ссылке и заполняйте заявку. Ждём вас!