Наталья Каминская «Из дома вышел человек»

ПТЖ
Сентябрь 2025

Спектакль идет во флигеле МТЮЗа, и на закрытой до поры двери в маленький зрительный зал висит табличка с надписью «График на фиг!». Сразу нахлынуло личное. Всем, кто долго работал в ныне не существующих хороших редакциях газет и журналов, знакома эта неубиваемая ностальгия по редакционному бедламу, по вечному талантливому дуракавалянию. У нас в газете «Культура» долго так жили: без умолку острили на летучках, устраивали мозговой штурм по сочинению лихих заголовков, заносили в специальную записную книжку всяческие выдуманные «театральные» фамилии (часть из них даже опубликовал когда-то «Петербургский театральный журнал»)… А вот этот лозунг «График на фиг!», придуманный членами редакций детских журналов «Чиж» и «Ёж» в 30-е годы прошлого века, долго висел у нас на двери, ведущей в отдел театра.

Свободное и созидательное веселье однажды весьма печально закончилось — газета переродилась одной из первых, на территории отечественных СМИ это был отчетливый сигнал к скорым «переменам» …

Впрочем, существование «Чижа» и «Ежа» в свое время прекратилось куда как страшнее: не только были закрыты журналы, но и Хармс, и Заболоцкий, и Олейников, и Введенский, составлявшие вместе со Шварцем редакцию и авторский актив, были репрессированы, а инициатор этой уникальной периодики для детей Корней Чуковский подвергся гонениям и запретам.

Спектакль Дмитрия Егорова обо всем этом вроде бы не говорит ни слова. Однако однотипные судьбы отечественных редакций как дела веселого, интеллигентного и свободного прошивают невидимыми стежками весь его сценический текст, становятся сквозной темой, которую легко считывают взрослые зрители.

Пред нами идеальная классическая модель спектакля для детей, нужного и интересного старшим. Та самая, на которой настаивали лучшие наши режиссеры, работавшие в советские годы в «не магистральных» театрах для детей и воплощавшие там то, что запрещалось делать во всех других. Этот факт вполне рифмуется с деятельностью наших лучших писателей, резвившихся до определенной поры на ниве детской литературы и периодики.

В спектакле Егорова есть и игра с «одушевлением» стихотворных строчек, и акварельно прописанные «межличностные отношения» внутри стихотворных сюжетов, а также внутри коллектива журнальной редакции. Есть изобретательная игра с предметами. Есть даже видеопроекции, только доисторические — тут используют старенький проектор с лампой и прозрачным стеклом. Художник Игорь Каневский тщательно стилизует среду под далекое ретро: закопченная кастрюля с кипятком без заварки (писатели-поэты явно не барствовали), тяжелый черный телефонный аппарат, машинка «Ундервуд», наивные картинки-проекции, как бы сошедшие со страниц старых журналов, допотопные лыжи, помятые плащи и куртки… Фокус в том, что все это визуальное ретрообеспечение оказывается очень увлекательным и заразительным: то ли потому, что ему сообщено человеческое тепло и участие, то ли оттого, что все пронизано не натужным, настоящим юмором и озорством. Сужу по детским реакциям — их во время спектакля много, активных и эмоционально точных.

Действие сосредоточено в редакции: актеры Алексей Алексеев, Семен Боровиков, Максим Виноградов, Ольга Гапоненко, Наталья Златова и Антон Коршунов не играют конкретных литераторов, разве что Алексеев здесь главный редактор. Возможно, это и Самуил Маршак, который на самом деле был не главредом, но неким координатором и вдохновителем. Не важно, кто здесь кто, гораздо важнее сама атмосфера, в которой, несмотря на общий драйв, есть четкая иерархия — Главного слушаются и побаиваются. Начинают с хармсовского «Ивана Ивановича Самовара», по ходу дела перевоплощаясь в участников чаепития, и переходят к «Азбуке» Маршака. Вот тут-то и видно, как последнее слово всегда остается за главным редактором. Он демократично задает первую строку (например, «Бегемот разинул рот»), каждый в силу своих возможностей сочиняет вторую, но напоследок именно начальник скажет, как надо («Булку просит бегемот»).

Разворачивается на все лады упоительная игра, актеры, они же писатели-поэты, хулиганят, «превращаются», дают самые неожиданные «оценки», легко становятся старушками и зверюшками, овощами и фруктами, мебелью, посудой… да кем и чем угодно! Такая театральная игра в принципе стара как мир, важно, однако, как она нанизана на единую смысловую основу и что за смыслы нам транслируются.

Основа же, повторюсь, не увиденная младшими, увлеченными самим стихом и процессом легкой, свободной игры, хорошо просматривается старшими. Перед нами наша с вами неменяющаяся действительность, в которой любое собрание умных, образованных, одаренных и совершенно детских в своем вольнолюбии и в своем неуемном воображении людей обязательно объявляется рассадником чего-то крайне нехорошего и вредоносного. Ну, и наказание следует незамедлительно. Поэтому «детские люди» здесь как бы напоследок бесчинствуют. Так, например, в сюжете про открытый в одном из районов Ленинграда «Музей безобразий» нам остроумно демонстрируют разбитые стекла, и поломанные стулья, и разбросанный мусор, и, главное, искреннюю ребячью гордость за содеянное.

Звучат обэриутские опыты с формой, спрятавшиеся благодаря детской тематике за невинные сюжетики. Звучит знаменитая «Путаница» Чуковского, окрашенная неожиданной усталостью и чуть ли не отчаянием: «Надоело нам мяукать. Мы хотим, как поросята, хрюкать». Потому что к этому времени главред возвращается из Москвы, куда его вызывали «в кабинет». Надо видеть, с каким тяжелым и непроницаемым выражением лица он туда собирался («У меня зазвонил телефон. Кто говорит?…»), как провожали его сослуживцы, будто в последний путь! Надо видеть и то, как он вернулся и застал редакцию в безобразном состоянии. Звучит стихотворение Введенского «Кто?»

Дядя Боря говорит,
Что
От того он так сердит,
Что
Кто-то бросил со стола
Три тарелки, два котла
И в кастрюлю с молоком
Кинул клещи с молотком…

Но на самом деле, в отсутствие редактора, задавленные, видимо, рекомендациями соответствующих органов, его коллеги принялись плодить и публиковать всякого рода актуальные стихи: про пользу изготовления скворечников, про необходимость лыжного спорта и своевременную уборку урожая. Вот это-то и было подлинным, несмотря на хорошее литературное качество даже этих стихов (Шварц, Заболоцкий), по мнению редактора, безобразием, что понятно, конечно, только взрослому зрителю. Редактор наверняка получил в Москве нагоняй, приехал домой с тяжким грузом осознания того, к чему дело идет, а тут его вдобавок еще и встретили бодрые «скворечники».

Так подспудно и последовательно Дмитрий Егоров создает в своем спектакле двойную оптику. Наслаждается творчеством талантливых людей (черт возьми, сколько же их пришлось на каждый квадратный метр тесного помещения маленькой редакции!), купается вместе с актерами и зрителями в теплых волнах вольной поэзии и свободной театральной игры. А одновременно рассказывает историю настоящего таланта в Отечестве. Он делает это не впервые, достаточно вспомнить не столь давнюю постановку «Шварц. Человек. Тень» в Казанском ТЮЗе о судьбе писателя Евгения Шварца. Но в МТЮЗе он создает настоящую, беспримесную детскую радость, пропитанную столь же настоящей взрослой печалью.

Стихи про «сорок четыре веселых чижа» (и не только их) артисты выпевают на скорбный мотив аллегретто из Седьмой симфонии Бетховена. Последним же звучит в спектакле стихотворение Хармса «Новый город»

Скажи, товарищ,
Неужели
Четыре года не пройдут
Как этот лес
И холм зелёный,
И это поле –
Вдруг исчезнут?

И хотя далее будет приветствоваться строительство города для людей, от этих строк остаётся жгучее ощущение потери.

А потом последний оставшийся на сцене актёр просто выйдет в окно, на крышу флигеля. Как там было у того же Хармса?

Из дома вышел человек
С дубинкой и мешком
И в дальний путь
Отправился пешком…
… И вот однажды на заре
Вошёл он в тёмный лес.
И с той поры,
И с той поры,
И с той поры исчез.